Ричард Длинные Руки - граф - Гай Юлий Орловский

Второй сказал с раздражением:

– А винный подвал? Он же местный, знает…

Цюрка повернулся ко мне:

– Ты сможешь отыскать?

– Благородный воин, – ответил я и поднялся. – Как вы мудро и благородно поступили! Главное, мудро – ибо никто лучше меня не знает, где простое вино для слуг, где хорошее вино для благородных, а где таится самое лучшее из лучших, которое пил сам хозяин!

Цюрка захохотал, обернулся к Воломорду:

– Вот видишь? Все, что делаю, всегда получается правильно… как и было мне предсказано в детстве!

Железные кольца на руках и ногах здорово раздражали, но я безропотно вышел вслед за Цюркой, втроем прошли коротким коридором и остановились перед невысокой дверью. Еще у дверей нашего подвала пришлось переступить через труп Маклея, Воломорд поскользнулся в луже крови, затем увидели забрызганные кровью стены коридора, но тела не нашли. Перед дверью топтались двое из воинов, сопели и пытались сбить огромный засов.

– Расступись, – проревел Цюрка. Он поднял молот, с которым почему-то не расстался, словно в самом деле предвидел эту сцену, двумя сокрушительными ударами сшиб замок вместе с петлями. Двое поспешно рванули двери на себя, ринулись, стуча сапогами, по каменным лестницам.

– Быстрее! – поторопил нас Цюрка.

Я заверил торопливо:

– Доблестный герой, они ни за что не доберутся до заветного бочонка! Хозяева на тот случай, если вдруг кто сумеет подобрать ключ и тайком таскать вино, поместили дешевое вино в самые красивые бочки, а дорогие вина – в старые, потемневшие. А самое ценное… вы сейчас увидите!

Винный подвал не поражал размерами, у Валленштейна впятеро больше, зато бочки выглядят в самом деле как на выставке: новенькие, чистые, без паутины и плесени, выровненные как по линейке, на днище каждой нарисован номер, а также две – три буквы. Двое, вбежавшие первыми, выбили пробку из самой яркой, ликующе вопили и подставляли под красную струю баклажки.

Я повел дальше, дальше, бочки здесь уже старые, какие-то заброшенные, хотя вообще-то понятно, где выдержка будет больше, а в самом конце мы увидели нестандартный бочонок, как будто забытый еще прежним нашествием: весь черный от старости, покрытый паутиной.

Оба воина заворчали, Воломорд начал оглядываться на счастливцев, что пьют, как губки, я вскричал:

– Не спешите!.. Сперва попробуйте.

Я отыскал втулку с краном, умело вышиб пробку и тут же закупорил так плотно, что наружу не просачивалось ни капли. Цюрка первым подставил флягу, я открыл кран, из отверстия потекла тонкая струйка. Мы все разом жадно потянули ноздрями. Аромат ошеломляющий, сразу прочистилось в черепе, прибавилось сил, живости и даже вроде бы ума.

Я закрыл кран и протянул флягу Цюрке. Тот ухватил жадно, сделал глоток, глаза полезли на лоб, с трудом оторвал губы от горлышка и сказал хриплым голосом:

– Вино богов!

Воломорд торопливо совал свою флягу.

– Быстрее ты, черепаха!

Я наполнил и ее, мы некоторое время смотрели, как оба с жадностью хлещут драгоценное вино, наконец я предложил осторожно:

– Благородные герои, я могу доставить этот бочонок в ваши покои, чтобы здесь никто не наткнулся…

Цюрка оторвался от фляги, взгляд суровых глаз быстро пробежал по моему измученному лицу.

– Мне кажется, ты заслужил не один глоток этого вина. А потом иди к кузнецу…

Воломорд запротестовал:

– Ты чего? Такое вино этим свиньям?

Цюрка сказал благодушно:

– Да брось, Воломорд. Тоже мне, барон, ха-ха!.. Этот парень такой же, как и мы. Потому и попал в тюрьму. Иди, парень! Покоев у нас нет, лучше мы бочонок оставим здесь. Если кто остановит, скажи, что десятник Цюрка отпустил и что ты под моей защитой.

Воломорд пихнул меня в бок, я попятился, бормоча благодарности, призывал благословения на их головы, благоразумно не уточняя, чьи благословения, вдруг это сатанисты. Цюрка и Воломорд принялись наполнять фляги про запас, потом явно постараются бочонок еще и припрятать, а я выбрался из подвала и остановился, чувствуя холод во всем теле.

Замок взят, трупы защитников распластались в лужах крови. Ворота выбиты так страшно, словно в них угодил огромный метеорит. Даже камень стены, где были железные крюки, ощерился острыми обломками.

Луна еще в небе, быстро бледнеет, восточная половина неба уже посветлела. После темноты подземелья вообще светло, среди трупов я узнавал не только убитых воинов, но и челядинов, схватившихся за оружие. По двору бродят вооруженные люди, все хватались за мечи, завидев меня, но я вскидывал руки с железными браслетами, да еще нарочито звенел кольцами на ногах. Все разом успокаивались: освобожденный из темницы не может быть преданным сторонником захваченной в полон хозяйки.

Я указал на поставленную в центре двора виселицу и прокричал:

– Вот на ней хотели сегодня утром меня повесить!.. Спасибо, спасибо вам, доблестные освободители!

Из-за темной стены на крупном коне выметнулся рослый всадник. Завидев меня, придержал коня.

– А это еще кто?

Я указал на виселицу.

– Я тот, кто благодарен вам, как никто на свете!

Всадник оглянулся на виселицу. Жестокое лицо искривилось в свирепой усмешке.

– А, так это приготовлено для тебя, холоп? Вовремя мы прибыли, верно?

– Еще как верно, – ответил я с низким поклоном. – Отныне у вас нет более верного слуги!

– Надеюсь, – проворчал он с сомнением. – Служи верно, будешь вознагражден. Местные, дурачье, пробовали драться, пришлось их тоже уложить, хотя терпеть не могу тратить челядь. Сегодня прибудут из наших замков, но пока ты с уцелевшими бабами займись обустройством наших воинов.

Могучий, властный, он ронял слова медленно и веско, воины вокруг почтительно затихли и слушают с великим вниманием. Я наконец рассмотрел на его попоне герб Лангедоков – огненный медведь с топором в передних лапах – и стал вслушиваться и всматриваться особенно чутко.

Крупная фигура, массивная квадратная голова, огромные косматые брови, почти такие же огромные, как и усы, борода опускается скромным клином, сильно тронутые сединой волосы опускаются на плечи, закрывая шею от ударов. Круглый шлем плотно охватывает лоб, из-под него к переносице выскальзывают глубокие морщины, или, вернее, это от переносицы они поднимаются веером, глубокими трещинами рассекая лоб и прячась под широкий золотой обод.

Глаза графа Лангедока крупные, под ними огромные мешки, то ли от недосыпания, то ли барахлят почки. В любом случае придают ему вид крупного государственного деятеля. Нос тоже крупный, мясистый и, как у всех стариков, намного длиннее, чем был в молодости, нависает над усами.

Я засмотрелся на брови, в самом деле примечательные: как у филина, что торчат далеко в стороны, настолько волосы жесткие и длинные. Лангедок уже смотрел поверх моей головы, забыв о такой мелочи, конь понес его через пролом прямо в холл.