Заложник удачи - Владислав Русанов

— Давай вниз! — распорядился словинец.

Тут закричал помощник-кузнец:

— Пан рыцарь! Идут!

И вправду, не давая осажденным роздыха, загорцы вновь полезли на стены. На сей раз под прикрытием своих арбалетчиков, ведущих частую стрельбу по верхушке крепостной стены. О верном прицеле, ясное дело, не было и речи, но многие из ошмяничей смалодушничали: спрятались и не показывались наружу.

Хворост плюхнулся в ручей.

Лестницы прислонились к стене.

— Бей-убивай! — заорал словинец. — За Ошмяны! Трилистник!

Меч не самое лучшее оружие для отражения приступа, а потому рыцарь подхватил алебарду горожанина, убитого шальным бельтом. Ткнул острием в лицо, высунувшееся между бревнами, размахнулся и обрушил удар на шлем второго загорца. Рядом кузнец, сосредоточенно протиснувшись между остриями бревен, подрубил стойку лестницы. А назад заскочил уже гораздо быстрее.

— Ох ты, мать моя женщина! — удивленно смахнул он кровь со лба. Похоже, бельт прошел чирком, всего-навсего распоров кожу.

— Бегут, бегут, вражьи дети! — радовался пан Синяя Собака, размахивая мечом.

Да, загорцы отступили и в этот раз. Надолго ли? И сумеют ли осажденные отбить следующий приступ? Или третий? Или десятый?

Армия боярина Бранко почти не уступала в численности защитникам Ошмян. Ну, разве что рыцарей поменьше. Зато один прошедший выучку воин стоит трех вчерашних горожан.

Но боярин решил больше не рисковать жизнями подчиненных и не лезть на рожон.

Катапульты, которые Годимир по въевшейся с юности привычке называл требушетами, заработали, пуская на город все те же горшки с горючей жидкостью.

«Где ж они набрали столько? Не иначе, все Ломышанское королевство обобрали. Потому и двигались медленно — боялись посуду расколотить».

Как бы то ни было, а военная удача, похоже, начала оборачиваться к загорцам лицом. Мокрые бревна разгорались с трудом, но когда горящая «кровь земли» попадала на одежду и волосы ошмяничей, те в мгновение ока превращались в живые факелы. Кто-то, не выдержав боли, сиганул прямо со стены в ручей. Кого-то тушили товарищи, накрывая овчинами. Несколько горожан, поддавшись панике, соскочили с настила и побежали, петляя между домами.

Перелеты, которых мастера, обслуживающие катапульты, допустили немало, тоже играли на руку осаждающим. В городе начали разгораться пожары, и Годимир не был уверен, что женщины, старики и ребятня смогут с ними справиться самостоятельно, без помощи мужчин.

С десяток прицельных попаданий достались надвратной башне. Языки пламени лизали створки ворот. Раздуваемые ветром взлетали стайки искр. А между догорающих домов слобожан уже толкали четырехколесный таран. Видно, все части у загорцев были в обозе, только дерево срубили в ближнем лесу — торец бревна сверкал свежими затесами.

Ну вот, сейчас ворота обуглятся, и только толкни их…

Годимиру показалось, что он различает злорадный оскал Вукаша, бегающего рядом с требушетами. А ведь самое обидное, что и сделать ничего нельзя. На вылазку сунуться — верная смерть. Сиди и жди, сложа руки, когда орава загорцев ворвется в город.

— Паны рыцари! — перекрикивая всеобщий гам, возвысил голос пана Криштофа. — К воротам, паны рыцари! Сразимся на смерть!

Они собрались на площадке у караулки, которая уже занималась.

На скорый взгляд — три дюжины рыцарей. Может, чуть больше. Старики, как пан Гомза Лесной Кот, и безусые юнцы, как пан Желейчик герба Казуля. Местный священник разбрызгивал святую воду и осенял всех направо и налево знамением Господним.

Первый удар сотряс ворота. Взметнулись к небу сполохи, заскрипели, но устояли бревна.

— На погибель ворогу злому! — Расталкивая рыцарей, в первый ряд пробился пан Божидар. На плече он нес огромную секиру. Годимир здорово сомневался, смог бы он такой ворочать в бою.

Сорванный голос со стены отвлек всех от бывшего каштеляна:

— Подмога! Подмога! Бьют их!!!

Драконоборец, не помня себя, рванулся наверх. Что еще за подмога? Откуда?

А ведь и верно — подмога!

В левое крыло загорского войска врубился на полном скаку небольшой отряд. Десяток рыцарей наклонили копья для удара. Одетые поплоше дружинники размахивали мечами и кистенями. А над всеми реяла выцветшая хоругвь коричневого цвета с зелеными листочками брызглины[52].

— Островец! Островец пришел! — закричал словинец, забыв о давней ненависти к его величеству Желеславу.

Островецкие смяли два десятка легких конников, но уперлись в заслон из загорских рыцарей. Рабро Юран, судя по ящерке на щите, схватился с безгербовым мечником Авдеем. Желеслав изящно выбил из седла загорца с желтым султанчиком над шишаком, бросил копье и размахивал мечом.

Тут Годимира отвлек крик внизу:

— Стой! Куда!

Божидар с выпученными, совершенно полоумными глазами кулаком сбил с ног пан Добрита и бросился к воротам, прямиком в пламя. Задержать его не успели, а может, и побоялись огня и звериной силищи пана Молотило.

— Пан Божидар! Сгоришь! Вернись! — надрывался пан Криштоф.

Из огня послышался рев, подобный голосу раненого медведя. Один глухой удар, следом еще один.

Стоя на стене, Годимир видел, как распахнулись створки и из ворот выбежал объятый пламенем человек. Ни следа от благородной степенности пана Божидара не осталось. Он чувствовал, что умирает, и думал лишь о том, как захватить с собой побольше врагов, мало заботясь, что открыл загорцам дорогу в город.

Секира ударила по цепи, поддерживающей таран. Звенья со звоном лопнули, бревно уткнулось носом в землю, как заколотый кабан.

Еще удар, разваливший от плеча до пояса присевшего в ужасе врага.

Еще удар!

Смельчак загорец подскочил поближе и полоснул пана Божидара совней[53]по ногам. Еще один выстрелил из арбалета почти в упор.

Бывший каштелян зашатался, уронил секиру и, взмахнув руками, рухнул с мостика, поднимая тучу брызг.

А к гостеприимно открытым воротам уже бежали загорцы. Пехота и спешившиеся всадники. Числом не меньше двух сотен. Еще полсотни уверенно теснила островецких рыцарей к лесу.

Ну вот, пан Годимир, и час испытаний, ниспосланных нам Господом. Что все твои мелкие неудачи и беды по сравнению с резней, которая сейчас начнется на улицах Ошмян.

Драконоборец поухватистее сжал меч и поспешил вниз, чтобы не оказаться в числе трусов, спасающих свои жалкие шкуры.