Эльфийский клинок - Ник Перумов

Горбун тем временем принёс золотоискателю длинный белый посох, сделанный из какого-то неизвестного хоббиту материала — не из дерева, не из железа и не из камня. Его поверхность матово поблёскивала, в остальном же он ничем не выделился бы из ряда как следует окрашенных деревянных тростей.

Санделло подал было посох Олмеру, но тот едва заметно покачал головой, и Санделло повернулся к гному.

— Прими это от нас, почтенный Торин, — сдержанно произнёс горбун.

Он протянул посох гному, и Торин, медленно вытянув навстречу обе руки, принял его.

— Попробуй теперь сломать его, почтенный гном, — с улыбкой сказал Торину Олмер. — Но скажу сразу: в своё время мне это не удалось.

Фолко облегчённо вздохнул, видя, как в глазах гнома появилось любопытство.

Торин взял посох за концы — для чего ему пришлось широко развести руки — и напрягся. Посох слегка пружинил в его руках, и гном, особенно не усердствуя, опустил его.

— Укороти его себе по руке, — посоветовал Олмер, — режется-то он хорошо.

— Чего же ты хочешь от нас?! — по-прежнему хрипло произнёс гном.

— Я? От вас? Ничего. Мы встретились не совсем мирно, но расстанемся, хочется верить, понимая друг друга.

— Зачем ты даришь нам всё это?!

Лицо золотоискателя стало серьёзным.

— Я хочу, чтобы вы шли по избранному вами пути во всеоружии, — без тени улыбки сказал он. — Не скрою, наша встреча не была волей слепого случая — я давно хотел повидать вас. Ныне немного отыщется в Средиземье смельчаков, собравшихся пойти в бездны Мории!

— Откуда тебе известно, что мы собираемся делать? — засопел Торин. — И какое тебе до этого дело?!

— Повторяю ещё раз — никакого. Но я ценю храбрость и воздаю ей должное, кто бы ни выказывал её. А что до того, откуда мне известны ваши намерения — вы собирались всю зиму, а пиво в тавернах Аннуминаса развязало язык не одному гному… — Олмер улыбнулся. — Но даже не знай я ничего о ваших планах — куда ещё могут направляться три десятка смелых гномов и опытных в странствиях и сражениях людей, находясь в нескольких днях пути от Ворот Мории? Мне хочется быть в мире с теми, кто идёт на такое, на что сам я решиться не могу. Заметь, я не спрашиваю, что вы собираетесь там делать, но что бы вы ни сделали — это будет достойно настоящих мужчин.

— Спасибо за добрые слова, — с лёгкой досадой ответил Торин. — Я хотел бы ответить тебе такими же пожеланиями удачи, но твои дела и намерения скрыты от нас, а то, чему мы невольно стали свидетелями…

Торин умолк, однако глядел прямо в глаза Олмера.

— Что ж, жизнь не всегда бывает подобна полёту стрелы, — легко ответил Олмер. — Я догадываюсь, что смущает тебя. Но послушай — все установления, законы, запреты и приказы никогда не могут быть полностью худы или полностью хороши. Если повиноваться всем, то останется лишь одно — замкнуть себя в четырёх стенах, не видя белого света! Нет, почтенный Торин, я не сужу о делах других, насколько они соответствуют какому-нибудь исписанному клочку, пергамента. Муж живет ради храбрых и смелых деяний, лишь в них можно отстоять свою честь и покрыть себя славой.

— Но храбрость и доблесть заслуживают чести и славы лишь в том случае, когда они направлены на доброе дело! — неожиданно для самого себя вдруг вмешался хоббит. — Доблестный разбойник — не храбрец, но гнусный убийца, становящийся от своей доблести лишь ещё опаснее!

Олмер улыбнулся.

— Ты смел, половинчик, я не ошибся в тебе. Но мне кажется, что в тебе говорит то, чему тебя учили, а не то, что пережил ты сам. Добро и Зло! — Он вновь улыбнулся, и Фолко с удивлением заметил, что отражение этой улыбки появилось и на лице горбуна. — Две грани одного клинка, они неразделимы, словно свет и тень! Давно известна истина, что не может быть всеобщего добра, как и всеобщего зла.

— А как же мои сородичи, что сражались в битве на Пелленорских Полях — разве содеянное ими не есть всеобщее добро?! — не отступал хоббит.

— Ты говоришь, всеобщее?! То есть то, что хорошо для всех?! — усмехнулся Олмер. — Но разве допустимо защищать такое добро ложью?! Не понимаешь? Что ж, поясню. Никто не порицал хоббита, упомянутого тобой, за то, что он сразил Чёрного Короля ударом в спину, — так почему в песне об Эовейн говорится, что они встретились лицом к лицу?! Недурно, клянусь Великой Лестницей!

— Так что же Великому Мериадоку погибать было, что ли?! — вознегодовал Фолко, но Олмер успокаивающе поднял руку.

— Я этого не говорил, половинчик. Нет, тот хоббит сражался доблестно. Но зачем стыдливо набрасывать покрывало недомолвок?!

Наступило короткое молчание. Фолко не нашёлся, что возразить, — он сам не раз слышал эту старинную песню о поединке у стен Минас-Тирита и, зная подлинную историю, поначалу удивлялся, но потом привык, решил, что здесь простая ошибка, и более над этим никогда не задумывался. И неожиданно для самого себя вдруг спросил:

— Скажи, почтенный Олмер, отчего ты зовешь нас половинчками?!

— Так называют подобных тебе на моей родине, на востоке, где сохранилась ещё память о Днях Странствий, когда мир был ещё молод. Я знаю, на юге, в Гондоре, вас именуют невысокликами, в Рохане — холбутланами, на востоке же говорят как есть. Ну что же…

Олмер шагнул в сторону, как бы направляясь к лежащим на траве плащу и кинжалу, и в это время Санделло неожиданно протянул гному руку. Олмер замер, не отрывая взгляда от стоящих друг против друга гнома и человека, и Фолко вдруг почувствовал лёгкое головокружение, словно смотрел вниз с огромной высоты; в следующую секунду Торин медленно пожал широкую и плоскую кисть горбуна.

— Не стоит сводить счеты после глупых ссор, не так ли?! — тихо, но настойчиво произнёс Санделло, и Торин, точно эхо, откликнулся:

— Не стоит… Что ж, если мой друг, простил тебя, будем считать, что и я не держу на тебя зла.

— Ну и хорошо, — раздался голос Олмера, и золотоискатель оказался между гномом и горбуном, кладя руки им на плечи.

Хоббит удивился, увидев, как пригнулся к земле Санделло, а Торин неожиданно пошатнулся, словно взвалил на себя тяжёлый груз; однако это длилось недолго, Олмер убрал руки, нагнулся, поднял с земли обломки топора и протянул их Торину.

— Теперь простимся, — просто сказал он, вновь кладя руку на плечо горбуна. — Что бы вы ни думали обо мне и моём спутнике, я желаю вам вернуться такими же, какие вы есть сейчас.

Трудно сказать, что изменилось в его голосе, но Фолко эти мгновения не сводил с Олмера глаз, ловя каждое его слово; последняя фраза, сказанная с какой-то мрачной решительностью, заставила хоббита вздрогнуть.

Из кустов на поляну вышел человек в недлинном дорожном плаще; он почтительно поклонился Олмеру.

— Да, да, мы сейчас, — ответил на немой вопрос Олмер. — Приведи коней…

Возникла секундная пауза, и вдруг Санделло подошёл к хоббиту.