По следу скорпиона - Юлия Федотова

Из трактира они снова побрели в порт – вдруг представится возможность добраться до дельты морем. Каково же было ликование Рагнара, когда он узрел на мачте одного из стоявших у причала судов сине-серебряный флаг Оттонского королевского дома! И каково было ликование самого короля, заключившего отпрыска в объятия после десяти месяцев разлуки! Друзьям сына он тоже был несказанно рад, со всеми вытекающими последствиями: Оттонский королевский дом славился хлебосольством по всему Староземью. Ильза успела десять раз пожалеть о своем чревоугодническом поведении в Эттелии. Ведь она хоть и была воином, а не нежной девой, желудок имела всего один. И теперь он ей ох как понадобился! Степень уважения к хозяину в Оттоне измерялась количеством съеденного за столом. Если бы Рагнар не сдерживал рвение родителя, тихонько напоминая, что по себе других не судят, у каждого свой аппетит и возможности, к тому же они долго голодали и не могут объедаться так сразу, – плохо пришлось бы не одной Ильзе.

Время на «Морском драконе» летело весело и незаметно. Не о чем беспокоиться, не о чем заботиться – ешь, спи вволю, развлекайся, как хочешь. Каждый, начиная с простого матроса и заканчивая самим королем, рад тебе угодить.

Эдуард невольно сравнивал Рагнарова отца со своим. Как же они были непохожи: жизнерадостный, шумный, немного простоватый, крепкий и ловкий правитель Оттона и желчный, своенравный, изнеженный до предела Филипп Ольдонский.

Первый любил горланить моряцкие песни на пару с вечно подгулявшим боцманом, сменял капитана на вахте, пировал (иначе эти трапезы не назовешь) за одним столом с командой, помнил имена всех матросов, знал, сколько у каждого жен, детей и коз. Второй даже одеваться самостоятельно, без помощи слуг, считал зазорным для своего величества, к вельможам и министрам обращался «эй, ты!» и даже к собственным детям относился с легкой брезгливостью. На Севере разудалых южных правителей считали едва ли не дикарями. Завидовали их богатству, искали торговых и военных союзов, но за глаза называли неотесанными мужланами, делали персонажами забавных небылиц и откровенно презирали. Раньше Эдуард думал как все, но если бы теперь ему предложили выбор, не задумываясь, предпочел бы Рагнарова отца собственному. Нет, не мог он забыть свист хлыста, жгучую боль и развязный хохот прихлебателей-слуг… Король Оттона никогда не обошелся бы так даже с простым подданным, тем более с собственным сыном!..

От размышлений о грустном его отвлек сочный, раскатистый бас короля:

– Старый Р'Оверин рыдает, Элеонора рыдает, весь двор рыдает, а я им говорю: нечего слезы лить, набегается и вернется!.. И то сказать, изуродовали парня – скоро двадцать лет стукнет, а он все за мамашину юбку держится! Нарядится в кружева, не то наследник, не то фрейлина! Радуйтесь, говорю, может, наконец воином станет. А эта курица, тетка твоя, все хлюпает: пастушка, пастушка! Подумаешь, пастушка! Твоя мать… – Он кивнул на сына, обращаясь к слушателям: – Его мать тоже не самых голубых кровей, скрывать не буду. На Закатных островах настоящих королей нет, так, вожди всякие-разные… А разве плохая вышла жена? Какого воина мне родила! Не чета вашим Улль Брианам! К слову, пастушка эта – прехорошенькая! Эх, будь я помоложе… неважно. Клыки ее, конечно, малость портят, так и у Улля теперь тоже клыки – два сапога пара. Интересно, детки у них тоже такие же родятся? – В голосе его звучал искренний познавательный интерес.

– Вряд ли, – ответил Хельги серьезно. – Если только не начнут добывать на жизнь пением.

– А ты откуда знаешь? – удивился король.

– Знаю. Это я сам их и проклял, певцов, – признался Хельги, – нечаянно.

Король звучно расхохотался:

– То-то гляжу, зубастого народу повсюду развелось, как упырей на кладбище, и все петь норовят! К чему бы это, думаю… А снять твое проклятие нельзя? Ума не приложу, как Р'Оверинам чадо в таком виде возвращать! Как бы удар герцога не хватил.

Хельги скорбно признался:

– Нельзя! Не умею.

– Ну, пусть будет как есть, – согласился король. – Так даже забавнее.

В целом же рассказанная им история выглядела следующим образом.

Ошалевшая от любви к сыну чета Р'Оверинов считала его несмышленым младенцем до того самого момента, пока он не исчез, а потому общение его с юной прелестной пастушкой воспринимала как детские забавы, и не более. Когда же Улль вдруг заявил о своих матримониальных намерениях, родители пришли в ужас и запретили влюбленным «вместе играть». На следующее утро наследник не вышел к завтраку. Комнату его слуги нашли опустевшей. Прощальная записка гласила: «Вы дороги мне, как сама жизнь, но любовь дороже!»

Обнаружив пропажу сына, герцог с герцогиней впали в состояние полной прострации. Им даже не хватило ума отрядить слуг на поиски по горячим следам. Вместо этого они принялись засылать родственников депешами с воззваниями о помощи, такими сумбурными и бестолковыми, что лично он, Робер Оттонский, ни демона не разобрал, какая именно трагедия стряслась. И пока-то он добрался до Оверина, пока выяснял у обезумевших сестры и зятя, что конкретно и при каких обстоятельствах приключилось, пока отдавал нужные распоряжения «этим безмозглым оверинцам», время было безнадежно упущено.

Но король, при всей его внешней грубости, нежно любил и младшую сестру, и старого дружка Р'Оверина, и своего кисейного племянника, а потому со свойственной ему энергией развил бурную поисковую деятельность.

По всему Староземью разлетелись посланцы – сыщики из Оттона, Оверина и вассального Гвена, свояк герцога, граф Рю'Твен не остался в стороне от семейной драмы.

Но тщетно! След беглецов оборвался в Корр-Танге. Все лето и осень о них не было ни слуху ни духу. Р'Оверины совсем отчаялись и принялись составлять завещания, как вдруг начали приходить обнадеживающие вести. Юную парочку видели то в Трегерате, то на площадях Кансалона, а один ростовщик из Мормельна клятвенно заверял, что самолично отогнал от дома осиновым колом «заморыша с клыками, ну да, именно этого, как на портрете, и его девку».

Наконец пришло радостное известие. Беглецы в Эттелии, прибыли с труппой бродячих комедиантов. Возвращаться на родину отказываются категорически. Применить силу к монаршей особе слуги не посмели, и тогда сам король Оттонский незамедлительно отбыл в Эттелию, разыскал племянничка вкупе с дамой сердца, схватил, по его собственному выражению, «за химо», водворил на корабль, как следует запер и теперь везет в Оттон, где их уже дожидаются вконец исстрадавшиеся родители.

– Шустрые, однако, ребята оказались! – благодушно посмеивался король. – Заставили народ побегать! Говорите, до Хеммы добрались? Ну и ну! А ты, – напустился он на сына, – боров-переросток, даром что целый год грамоте учился, а не догадался из Трегерата весточку прислать: так, мол, и так, дорогой папаша, встретил твоего беглого племянника Улля, привет тете Элеоноре!

– Не догадался! – развел руками рыцарь. – Прости, дорогой папаша!

Тот миролюбиво ткнул сына в бок: