Великий перелом - Гарри Тертлдав

Едва он кончил говорить, как ожили первые двигатели танков. Он гордился своими людьми. Большинство были ветеранами, прошедшими сквозь все, что обрушили на них русские, британцы и ящеры. Они понимали, что делать и о чем побеспокоиться, и создавали минимум хлопот и неразберихи. Скорцени был гениальным разбойником, но управлять таким полком, как этот, не смог бы. У Ягера были свои таланты, которыми не следовало пренебрегать.

Пока полк менял свое местоположение, у Ягера не было времени думать об ужасе, который должен произойти в Лодзи и который приближался с каждым тиканьем таймера. Скорцени прав: евреи дураки, раз доверились какому-то немцу. Теперь вопрос стоял так: в отношении какого именно немца они оказались дураками, поверив ему?

И на следующий день он был слишком занят, чтобы беспокоиться об этом. Контратака ящеров заставила немцев отступить на запад на 6 или 8 километров. Танки полка один за другим превращались в обожженный и искореженный металлолом: два — от огня танковых орудий, прочие — от противотанковых ракет, которые использовала пехота ящеров. Единственный танк ящеров был подбит рядовым вермахта, который бросил с дерева бутылку «коктейля Молотова» прямо в башню через открытый люк, когда танк проезжал мимо. Это произошло перед заходом солнца и, похоже, само по себе остановило наступление противника. Ящерам не нравилось терять танки.

— Нам надо сделать кое-что получше, — сказал он своим людям, когда ночью они ели черный хлеб и колбасу. — Мы не можем больше допускать ошибок, если не хотим быть погребенными здесь.

— Но, герр оберст, — сказал кто-то, — когда они двигаются, то делают это чертовски быстро.

— Хорошо, что у нас глубокая защита, иначе они бы смели нас сразу, — сказал кто-то еще.

Ягер кивнул, радуясь тому, как люди сами анализируют ситуацию. Именно так германские солдаты и должны действовать. Они ведь не просто невежественные крестьяне, которые выполняют приказы, не думая о них, как красноармейцы. Они обладают мозгами и воображением — и используют их.

Он уже собирался развернуть походную постель под своей «пантерой», когда в лагере появился Скорцени. Эсэсовец притащил кувшин водки, которую он нашел бог знает где, и пустил его по кругу, чтобы каждый мог сделать глоток. Это была неважнецкая водка — ее запах напомнил Ягеру выдохшийся керосин, — но все равно лучше, чем вообще ничего.

— Размышляешь, не собираются ли они снова ударить по нам утром? — спросил Скорцени.

— Пока это не произойдет, наверняка не знаю, — ответил Ягер, — но если тебя интересуют предположения, то скажу — нет. Теперь они наступают, когда думают, что обнаружили слабое место, но сразу же ослабляют напор, как только мы показываем силу.

— Они не могут позволить себе такие потери, которые неизбежны при наступлении на сильное соединение, — злобно сказал Скорцени.

— Думаю, ты прав. — Ягер бросил взгляд на эсэсовца. — Мы могли бы использовать этот нервно-паралитический газ здесь, на фронте.

— А, ты бы сказал так, даже если бы все было спокойно, — возразил Скорцени. — Делается то, что должно произойти, и именно там, где надо, — проворчал он. — Я хочу, чтобы твои радисты были готовы к перехватам сообщений на эту тему. Если ящеры не сожгут все частоты, я съем свою шляпу.

— Прекрасно. — Ягер демонстративно зевнул. — В данный момент я собираюсь спать. Хочешь заползти сюда? Самое безопасное место, если они снова начнут обстрел. Я хорошо знаю, как ты храпишь, но думаю, что переживу.

Скорцени рассмеялся. Гюнтер Грилльпарцер сказал:

— Он тут не единственный, кто храпит.

Выданный собственным наводчиком, Ягер устроился на ночь. Пару раз он просыпался от звуков перестрелки. Наступление началось на рассвете, но — как он и предсказывал — ящеры были больше заинтересованы в закреплении того, что завоевали в предыдущий день, чем в преодолении усиливающегося сопротивления.

Отто Скорцени не обманывал, когда говорил, что надеется на бдительность радистов. Для вящей надежности он болтался среди них и развлекал бесконечным потоком непристойностей. Большинство рассказов были неплохими, а некоторые оказались в новинку даже для Ягера, который считал, что слышал уже все когда-либо придуманное в этом жанре.

Когда утро уступило место полдню, нервы Скорцени начали сдавать. Он метался по лагерю, пиная грязь и расшвыривая весенние цветы.

— Черт побери, мы уже должны были перехватить что-нибудь от евреев или ящеров Лодзи, — бушевал он.

— Может быть, все они мертвы? — предположил Ягер.

Эта мысль ужаснула его, но могла успокоить Скорцени. Но большой эсэсовец только покачал головой.

— Надеяться на это не приходится. В таких обстоятельствах обязательно кто-то выживает по той или иной глупой случайности.

Ягер вспомнил о сквернослове Максе, еврее, выжившем в Бабьем Яру. Скорцени был прав.

— Нет, что-то где-то ушло на юг.

— Думаешь, таймер не сработал, как надо? — спросил Ягер.

— Считаю, что это возможно, — согласился Скорцени, — но зажарьте меня вместо шницеля, если я когда-нибудь слышал об отказе таймера. Они защищены не только от дурака, но и от идиота, а кроме того — они продублированы. Рассылая товар вроде этого, мы хотим быть уверены, что он подействует, как указано в рекламе. — Он хмыкнул. — Это то самое качество, которое люди, не любящие нас, называют немецкой аккуратностью, а? Нет, единственно, от чего эта бомба могла не сработать…

— Что? — спросил Ягер, хотя у него была своя идея. — Раз в ней был и резервный таймер, то он должен был сработать.

— Единственно, от чего эта бомба могла не сработать… — задумчиво повторил Скорцени. Его серые глаза широко раскрылись. — Единственно, от чего эта бомба могла не сработать, так только из-за этого вонючего маленького жида, который отводил мне глаза, и суньте меня в дерьмо, если он своего не добился! — Он хлопнул себя по лбу. — Ублюдок! Дерьмо! Наглец! Если я еще раз встречусь с ним, отрежу ему шары, по одному. — Затем, к удивлению Ягера, он засмеялся. — Он обвел меня, как сосунка. Не думал, что кто-то из живых людей способен такое проделать. Я бы пожал ему руку, но после того, как кастрировал, не раньше. Говоришь «глупый жид» и считаешь это само собой разумеющимся, и вот на тебе. Иисус Христос!

«Тоже ведь еврей», — подумал Ягер, но вслух сказал:

— И что теперь? Если евреи в Лодзи узнают, что это такое, — («А если знают или предполагают, то это благодаря мне, и как я теперь должен себя чувствовать?»), — то в их руках окажется нечто такое, что они смогут использовать против нас.

— И думать не хочу, — с отвращением — то ли к евреям, то ли к себе — сказал Скорцени.

Он не привык проигрывать. И вдруг просиял. На мгновение он снова проявил свою дьявольскую суть.

— А может, нам накрыть город ракетами или обстрелять из дальнобойной артиллерии, чтобы подорвать эту проклятую штуку, хотя бы затем, чтобы евреи не смогли использовать ее против нас? — Он печально всхлипнул. — Но результат будет слишком уж кровавый.