Голубая кровь - Олег Угрюмов

Но тут уж ничем не поможешь.

А Килиан в тысячный раз пытался разобраться в себе. Он действительно любил Руфа, который приходился ему двоюродным братом, и искренне желал ему счастья и благополучия. Разве не он первый обрадовался, когда отец объявил, что из Газарры, после долгих лет обучения в храме Ягмы, прибывает сын его давно умершей сестры. Разве не он целые дни проводил с Руфом, показывая ему окрестности Каина и знакомя со всеми местными жителями. Разве не он поддержал Аддона, когда тот решил назначить Руфа командиром всех пехотинцев — и копейщиков-дилорнов, и топорников-милделинов, и раллоденов-меченосцев, — а это было вообще неслыханно.

Кстати, Аддону Кайнену ни разу не пришлось пожалеть о своем выборе. Солдаты просто души не чаяли в новом двусотнике: он выводил их невредимыми из самой гущи битв; его отряды несли наименьшие потери, хотя по закону войны именно они принимали на себя основной удар врага. И даже офицеры, командовавшие отрядами и перешедшие под начало Руфа, выказывали недовольство этим назначением только до первого сражения.

И Килиан всегда благодарил богов за то, что они послали ему такого брата и друга. На Руфа можно было положиться всегда: и во время войны, и в редкие, но оттого высокоценимые мирные дни.

/Какие же все-таки у него глаза? Синие? Темно-серые? фиолетовые? Уна смотрит и смотрит не отрываясь: хочет понять. И я тоже. Вчера вот проспорил Микхи почти новый плащ — а все потому, что у братца вдруг позеленели глаза, безо всякого предупреждения…

Руф! Кто, как не ты, достоин любви? Но мне все равно очень больно…/

Глядя на Руфа, можно было с уверенностью сказать, что в храме Ягмы он не тратил времени зря. Он был искусным воином и великолепным атлетом и при этом наизусть помнил десятки мифов и легенд, знал старинные песни и стихи великих древних поэтов, разбирался в созвездиях и безошибочно ориентировался в глухом лесу и в бескрайней степи.

Но главное — он был всегда уравновешен и спокоен, и с лица его почти не сходила доброжелательная, приветливая улыбка.

Если бы не Уна, Килиану даже в голову не пришло бы, что на Руфа можно сердиться. И теперь ему было очень стыдно признавать, что хоть брат ни в чем не виновен, но он не может его простить. Точнее, не может ему простить любви Уны и того явного предпочтения, которое она оказывала новоявленному родичу.

Всего три или четыре ритофо тому появился Руф Кайнен в крепости Каин, но уже все поставил там с ног на голову, нарушив привычное течение жизни. Хотя Ягма свидетель — сам он об этом и не подозревал.

— Из Газарры прислали подкрепление: полсотни человек, — сказала Уна. — Пятеро из них разбираются в бираторах, еще пятеро явились с собственными лошадьми в поводу (при этих словах лиан Довольно потер руки), еще десятеро — наемники, раллодены. Итого, в остатке три десятка никогда не бывавших в бою и слегка ошалевших «солдат». Что скажешь, Руф?

— И на том спасибо. Десяток Железных Мечей и пятеро эстиантов — уже царский подарок. А с остальными разберемся, научим, пусть только битва закончится.

— Что-то ты сегодня встревожен, — не то спросил, не то утвердил Килиан.

Вместо ответа Руф призвал своих спутников к молчанию. Повинуясь его резкому жесту, они затаились, стараясь не то что не шуметь, но даже не дышать.

Они только что вступили под сень древних деревьев с шелушащейся зеленовато-сиреневой корой. Дремучий лес простирался до самого горизонта, постепенно вскарабкиваясь на невысокие горы, за которыми и начиналась территория палчелоров. Всадники находились как раз над обрывом, среди деревьев, а прямо под ними змеилась желтая песчаная дорога, достаточно широкая, чтобы по ней могли ехать рядом трое всадников. Песчаный обрыв менял свои очертания после каждого проливного дождя или сильных ветров; песок, шурша, осыпался вниз, и из рыжего отвесного склона угрожающе торчали перекрученные корни деревьев, похожие на толстые жадные щупальца.

По этой-то дороге сейчас осторожно двигались несколько человеческих фигур. Крючковатые носы, нечесаные бороды, плохо выделанные плащи из шкур (с таким-то запахом они хотят оставаться незамеченными!), тяжелые палицы с бронзовыми шипами — явно трофейные.

Уна отчетливо представила, как выдирали шипастую кидеми из мертвой руки и как та не желала отдавать верное оружие, сжимая рукоять в ледяных пальцах. Вообще-то, подобными палицами вооружены шэннские пехотинцы, но кто знает, скольких хозяев успела поменять эта, оказавшаяся теперь у варвара. Судьба оружия во время войны так же непредсказуема и изменчива, как и судьба человека.

/Можно подумать, что в мирное время…/

Девушка не успела додумать до конца. Мысль была банальная и ускользнула от нее с той же легкостью, с какой и возникла из ниоткуда. До рассуждений ли о судьбе, когда в нескольких полетах копья от тебя крадутся вражеские лазутчики, разведывая дорогу для своего войска. И это значит, что мехолны гораздо ближе к Каину, чем можно было думать. Возможно, первое сражение состоится уже сегодня. И наверняка — не позднее завтрашнего утра.

Килиан погладил ее по руке: не бойся, я здесь, я не дам тебя в обиду.

Уна улыбнулась. Она умела улыбаться великолепно, весело, когда это было необходимо, пусть даже самой ей хотелось плакать. Пусть ей приходилось буквально высекать эту улыбку в неподвижном мраморе своего лица. И лицо всегда повиновалось, и ни один мускул не выдавал истинных чувств.

/Вот так, шире, еще приветливей и веселее. Мне не страшно. Мне не должно быть страшно, и я даже не думаю о том, что его могут убить, ведь в битвах обязательно убивают. И гибнут не только неопытные и перепуганные новички, но и искушенные воины./

Руф смотрел на осторожно продвигающихся по дороге мехолнов, и его взгляд больше всего был похож на беспощадный взгляд хищного тисго — царя птиц. Ему не нравилось, что варвары не пытаются скрываться в густых зарослях, а откровенно и целеустремленно двигаются к цитадели. Это глупо, конечно. Но такая глупость граничит с наглостью, и, значит, тому есть какие-то причины.

Он подал знак, и они бесшумно отъехали от края обрыва. Неспешным шагом добрались до широкой тропинки и только тогда погнали коней во весь опор.