Дама Тулуза - Елена Хаецкая

– Но зачем же тогда Иисус видимо жил и страдал? – спросила Эрмесинда.

Теперь Петронилла ясно видела, что Эрмесинда знает правильный ответ на свой вопрос, а спрашивает лишь ради других – ради тех, кто не знает ответа и не решается перебить Оливьера.

Совершенная добавила:

– Ведь на самом деле Иисус не воплощался и не носил позорного телесного вретища. Не обманом ли были Его жизнь и смерть?

– Сестра, разве добрый Бог обманывает? Лжецом Он стал в руках католической церкви, извратившей слова Писания себе на потребу, – строго молвил Оливьер. – Иисус был призван как живой пример для человечества. Он учил людей отрешаться от плоти с ее страданиями. Он учил людей сбрасывать ветхую телесную оболочку, чтобы вернуться к истинному Богу и создать истинную Церковь, к которой мы с тобой принадлежим.

– Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! – воскликнула Эрмесинда.

– Истинно, – отозвался Оливьер.

– Аминь, – вразнобой подхватили остальные.

И Петронилла прошептала следом за ними:

– Аминь.

После короткого молчания Оливьер сделал знак своему сотоварищу, и тот встал. Повинуясь тому же знаку, поднялась из-за стола и Эрмесинда.

И вот тот человек, что был с Оливьером (он так и не сказал своего имени) протягивает руку старому графу Фуа; а граф берет за руку своего сына; тот – своего двоюродного брата Одо Террида; Одо Террид – Рожьера де Коминжа; Рожьер де Коминж – своего отца графа Бернарта. И так они стоят по правую руку от Оливьера.

А Эрмесинда сжимает своими сухими горячими пальцами вспотевшую ладошку Петрониллы; Петронилла прикасается к локтю своей матери Этьенетты; Этьенетта берет за руку домну Филиппу, супругу графа де Фуа; домна Филиппа – домну Эклармонду, сестру графа; а Эклармонда соединяет руку с рукой второй совершенной, которая пришла в Фуа вместе с Эрмесиндой. Вторая живая цепь становится слева от Оливьера.

Братья, сестры.

В наступившей тишине громко затрещал факел за спиной у Петрониллы. Эрмесинда потянула девочку за руку. Вся цепь, колыхнувшись, пала на колени – один увлекая другого.

Эклармонда де Фуа громко сказала:

– Благослови нас, добрый христианин.

И склонила голову, коснувшись лбом пола. Следом за нею точно так же склонили головы и остальные.

Оливьер молвил, серьезно и торжественно:

– Бог да благословит вас.

Выпрямились, но с колен не поднялись.

Петронилла смотрела на Оливьера во все глаза. Теперь, когда она умалилась перед ним, он еще больше вырос, сделался огромным, наподобие горы. Он был суров и прекрасен. И стар. В его глазах жил Святой Дух.

Заметно волнуясь, проговорил Бернарт де Коминж, отец Петрониллы:

– Благословите нас, добрый человек.

Нестройно подхватили эти слова Рожьер и Одо Террид, а из женщин – Эрмесинда и сомлевшая от собственной храбрости Петронилла.

Оливьер отозвался:

– Господь да благословит вас.

И в третий раз поклонилось ему все собрание.

И тот совершенный, чьего имени никто не узнал, сказал:

– Благослови нас, отец, и моли доброго Бога за нас, грешных, дабы сделал нас истинными христианами и даровал нам кончину благую.

И ответил Оливьер:

– Бог да благословит вас, чада, и да соделает вас истинными христианами, и да сподобит кончины благой.

– Аминь, – громко сказал старый граф Фуа.

– Истинно, – произнесла Эрмесинда.

И Петронилла, льнущая к ней восторженной душой, повторила с радостью:

– Истинно.

Оливьер оглядел собравшихся, как учитель старательных учеников. Сказал так:

– Вознесем же все вместе ту единственную молитву, которая указана истинным христианам.

И запел «Отче наш».

Он пел неожиданно красивым, низким голосом, гладким, как атлас.

Петронилла знала «Отче наш» по-латыни; совершенные же, все четверо, пели на провансальском наречии. Петронилла завидовала им и остро страдала оттого, что не может петь вместе с ними.

– …хлеб наш сверхсущный дай нам ныне… – выпевала рядом с ней Эрмесинда.

Домна Филиппа, жена графа де Фуа, тоже пела. И Бернарт де Коминж.

– Яко Твое есть Царство… – заключил Оливьер.

Отзвук сильного голоса еще некоторое время бродил по залу и, наконец, затих под потолком, в темноте, куда не достигал рассеянный свет факелов.

Подняв руку, Оливьер провозгласил:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

– Благодать Господа нашего Иисуса Христа да будет с нами, – отозвалась Эрмесинда.

– Отец, Сын и Дух Святой да сжалятся над вами, – сказал Оливьер.

– И да сделают нас истинными христианами, – произнесла Эрмесинда.

– Отец, Сын и Дух Святой да простят вам прегрешения ваши, – сказал Оливьер.

А Эрмесинда добавила:

– И да сподобят нас кончины благой.

Оливьер развел руки в стороны, приглашая всех снова занять место за столом. Когда суета улеглась, он неспешно благословил хлеб в корзине и, разломив, отдал – налево, направо.

И тут Петронилла поняла, как ужасно, как зверски она проголодалась.

* * *

– Я не выйду замуж! Я не хочу выходить замуж!

Петронилла горько рыдала. Бернарт де Коминж заметно растерялся, столкнувшись с неожиданным сопротивлением дочери.

– Все девушки выходят замуж, – сказал он наконец.

– Я не хочу замуж. Я хочу быть совершенной, – выговорила Петронилла сквозь потоки слез. – Я хочу быть как Эрмесинда… И как Эклармонда де Фуа…

Бернарт де Коминж позволил своей меньшой дочке выплакаться. Терпеливо выслушал все ее признания.

Девичьи мечты. Целомудрие. Воздержание. Пост и строгость. Внутренний жар. Могущество творить чудеса. Спасение души. Быть как агнец среди волков. Завоевать Царство Небесное. Войти в Небесный Иерусалим.

И вот Петронилла всхлипнула в последний раз и затихла: рыжеватая голова у отца на коленях, сама – у его ног, на полу. Он наклонился, поднял ее на руки. Петронилла вдруг зевнула. Ее маленькое личико покраснело и распухло.

Бернарт отнес девочку на кровать, закутал потеплее – у нее лязгали зубы. Уселся рядом.

Она поцеловала его руку и пробормотала:

– Отец, не отдавайте меня замуж. Лучше я стану совершенной.

– Ты еще успеешь стать совершенной, – сказал Бернарт де Коминж своему упрямому ребенку. – Не обязательно же отрешаться от мира в пятнадцать лет.

– Вы хотите, чтобы я погубила свою душу? – спросила девочка, вся в слезах. – Я хочу творить чудеса. Вы видели, как Эрмесинда…