Год колючей проволоки - Александр Афанасьев

— Тут какой-то колхоз был, — сказал капитан, — когда-то. Когда мы пришли — ни хрена тут уже не было. Только разруха.

— А куда все делось?

— А хрен его знает. Люди говорят — бунтовали тут, Фергана же рядом, долина. Вот всех и прижали… к ногтю.

Поднявшись по самодельной лестнице на второй этаж, капитан уверенно прошел по коридору, задержался у двери без таблички.

— Значит, щас я, потом приглашу. Батя у нас толковый, но не любит, когда мямлят. Отвечай коротко и по делу.

— Есть.

Постучав, капитан открыл дверь и скрылся за ней.

А вот сержант уже начал жалеть о том, что вообще ввязался в это дело. Он был из небогатой городской семьи, батя пил, мать его из дома выгнала, торговала на рынке. Шансов не было, заработка было все меньше. Когда-то давно и отец, и мать работали на заводе, городок был небольшой, но в советские времена на такой городок всегда был завод и даже не один — потому что везде, где живут люди, должен быть завод, и все должны работать. Когда наступила эра демократии — генеральный директор завода как-то вдруг стал его собственником, но собственником хреновым, все разорил. Сейчас из всего завода работал только один цех, а все остальное, в том числе огромные склады с железнодорожной веткой, продали москвичам. Они устроили какие-то склады, еще и своих понастроили, а в том цеху, где работал отец, сделали супермаркет, моментально разоривший половину торговцев на базаре и сделавший неизбежным разорение другой половины торговцев, только не сразу, а попозже. Вот так вот… новая жизнь вторгалась в старый, с пятисотлетней историей городок, и получалось, что львиная доля жителей этого города никому и не нужна. Вот как-то так получалось — раньше все были нужны, на заводе даже рабочие руки постоянно требовались, директор ездил договариваться с начальником расположенной неподалеку колонии, чтобы дал бесконвойников. А начальник колонии ругался, что бесконвойников у него больше нет, и он дал всех, кого мог, а директор слезно умолял, говоря о горящем плане, потом ставил на стол неотразимый пол-литровый аргумент с зеленой этикеткой, и стороны приходили все-таки к общему знаменателю. Тех, кто работал на заводе, уважали: они были кормильцами семей, и само слово «заводчанин» звучало гордо. А потом вдруг раз — и все вдруг стали никому не нужны, и самые «хлебные» места теперь в городе были — на большой лесопилке одного бизнесмена, который начинал с колхозной лесопилки, на которой пилили лес для себя колхозники, а теперь там был целый цех, отправляющий продукцию даже в Японию, потом на складе этих самых москвичей — он очень удобно стоял, можно было переваливать грузы, идущие из Европы, и кормить ими Москву. Еще было выгодно работать в милиции, и очень уважаемыми людьми стали те, кто работал в колонии, — непыльная работа, а платят хорошо, с надбавками, форму дают, да и уголовники… за бутылку беленькой три цены платят. Еще, кстати, королями жили те, кто гнал самогон… а вот заводчанам уже места в этой жизни не было. Владимир Юрьев не хотел работать ни в одном из этих мест, решил пойти в ФСБ, в погранвойска — но почему-то не взяли, а вот в армию по контракту — взяли. Но все равно… он не ожидал так вот сразу… попасть на войну… и ему было страшновато, хотя он это и скрывал.

А в том, что тут была война, — он уже не сомневался.

Из кабинета высунулся капитан.

— Заходи.

Батя оказался один в один похож на его дядю двоюродного, дядю Митю, который пытался как-то фермерствовать на куске земли брошенного колхоза. Полноватый, между сорока и пятьюдесятью, с хитрым выражением простого крестьянского лица и красными прожилками на сплющенном, «картошкой», носу. Одет в полевую форму без знаков различия. Диссонансом было только то, что на голове не было ни единой волосинки — брит наголо.

— Сержант Юрьев, представляюсь по случаю прибытия для дальнейшего прохождения службы, — несколько не по Уставу отрапортовал сержант.

Батя внимательно смотрел на него, в кабинете был полумрак, отчего лицо его казалось серым, как и у капитана.

— Как зовут-то? — спросил он.

— Владимир.

— А по батюшке?

— Сергеевич.

— Откуда?

Сержант назвал город, который не был на слуху и который никого не интересовал.

— Служил?

— Так точно.

— Где?

— Срочку… на Дальнем Востоке, потом в училище пошел. Из училища — в сержантскую учебку.

— Что за училище?

— Челябинское, танковое…

Батя сказал длинную фразу на каком-то языке, которого Юрьев не понимал.

— Не понял?

— Никак нет.

— Сколько курсов окончил?

— Три, товарищ…

Батя разразился фразой теперь уже на родном. Великом и могучем — матерном.

— Разогнали?

— Так точно. Сказали, кто хочет — в сержантскую учебку, сержанты нужны.

— Учебка там же?

— Так точно.

— Кто преподавал?

Сержант назвал несколько фамилий, батя никак не отреагировал.

— Ты на кого учился?

— Командир танка.

— Справишься?

— Наверное, да.

— Стрелять — как?

— Ну… учили.

Батя тяжело вздохнул.

— За дверью подожди.

Когда за молодым захлопнулась дверь — командир батальона, майор Фатыч, вперил тяжелый, давящий взгляд в своего подчиненного — мало кто мог его выдержать. Но капитан — выдержал, глаз не отвел.

— Ты о…ел?!

— Товарищ майор, а где пополнение брать? Пьянь да рвань.

— А это — пушечное мясо!

— Научим. Нас ведь когда-то так же учили, тащ майор. Лучше с нуля, чем со всяким б…ством разбираться.

— Научим… — проворчал батя. — Ты его кем?

— По штату — замком[113]мне, он сержант.

— Да его у тебя сожрут.

— Подавятся.

— Уверен?

— Уверен. Я сам таким же когда-то был.

— Так и обломали рога.

— Новые нарастут.

Батя снова тяжело вздохнул — с пополнением и в самом деле было хреново. Оскудела земля русская богатырями.

— Раз так — за него отвечаешь.

— Есть.

— Проверь, как стреляет. Сегодня же.

— Есть.

— И потом… скажи Миронычу, пусть по танку с ним полазает. Если толковый пацанчик — лишним не будет…

— Так танков же лишних нет, тащ майор.

— Моя проблема.

— Так точно. Разрешите идти?