Посольский город - Чайна Мьевилль

Наш увечный ариекай продолжал размахивать крылом, Испанец и другие повторяли его движения, открывая и складывая свои спинные крылья, а между ними застыли в забвении Даб и Руфтоп. Я продолжала проигрывать чип.

— Хватит/Хватит, — сказал Испанец, и я подумала о том, как ужасен для него вид этого беспомощного стояния, напоминающего ему о том, чем он сам был ещё совсем недавно, как ему трудно видеть страдания своих товарищей, но не прекращала проигрывать чип.

Когда первые абсурды, одолев подъём, приблизились к нам с оружием наизготовку, сначала один из них, потом несколько, потом многие затормозили. Я поставила новый чип и услышала, как Брен сказал: — Есть.

В любой армии всегда найдётся солдат, который идёт впереди. Огромный ариекай, разинув в бессловесном вое оба рта, высоко вскидывая ноги, мчался на нас. Я вытянула вперёд руку с чипом, точно это могло его остановить. Его глаза таращились во все стороны, он видел нас всех по отдельности, и Испанца, и ариекая, нашего бывшего пленника, который дёргал руками так, как это делали абсурды, переговариваясь друг с другом, и остолбеневших Даба и Руфтопа. Если у меня были в тот миг какие-то мысли, то это, наверное, были молитвы. Смерть была близка.

И вдруг первый солдат остановился. Опустил свою брызжущую слюной палицу. Собрал в пучок глаза, открыл их и снова посмотрел на нас. Я продолжала играть голос ЭзКела. Вот уже несколько солдат замерли неподвижно. Со всей доступной мне жестокостью я заставила Даба и Руфтопа плясать от наслаждения. Абсурды, хватаясь друг за друга крыльями, жестикулировали или просто стояли и смотрели.

— Не останавливайся, — сказал Брен.

— Хватит/Хватит, — сказал Испанец, а Брен повторил: — Продолжай.

— Что?.. — спросила Сиб.

— Происходит? — добавила Илл.

Армия потерявших надежду, обозлённых существ в убийстве видела единственный способ изгладить память о собственной беспомощности и беспомощности своих соотечественников, ставших рабами голосов представителей иного вида. Это унижение стало пределом их отчаяния. Я заставила их вспомнить, какими они были сами, когда слушали голос бога-наркотика — такую тарантеллу ни с чем не спутаешь — но остальные-то ариекаи, с развёрнутыми спинными крыльями, все слышали и не реагировали.

Мозгам абсурдов не должны были быть свойственны сомнения. Неожиданно возникнув, они лишили их способности двигаться. Наш бывший пленник махал грудным крылом и шевелил обрубком. Остановитесь, кричал он, и многие в наступавшей армии его поняли, и были ошеломлены этим.

Бедный Руфтоп, думала я, бедный Даб. Пыль, поднятая копытами ариекаев, клубилась вокруг, от неё слезились глаза. Слава Господу за то, что они так и не научились лгать. Нам нужны были настоящие наркоманы, чтобы показать абсурдам, что остальные свободны, а их гнев бесцелен. Я заставляла Даба и Руфтопа двигаться. Я сделала так, что их затошнило от бога-наркотика. Испанская Танцовщица смотрел на них, расправив спинное крыло. Я плакала.

Информация передавалась среди абсурдов обескураживающее медленно — даже их лучшие мыслители всё ещё очень смутно понимали, что могут общаться. Сначала, размахивая крыльями и поднимая конечности, они сообщали друг другу: Стойте. Потом добавляли: Что-то происходит.

Информация искажалась, распространяясь по рядам всё дальше. Жесты передних были близки к сообщению: они слышат, но они не наркоманы. В дальних рядах абсурды передавали стоявшим за ними простое «стоп».

— Стойте/Стойте, — сказал Испанец. Наш Глухой встал перед фронтом, Испанец за ним. На глазах у генералов абсурдов они вдвоём — демонстративно взмахивая крыльями и рисуя на земле знаки, идеограммы, которые меня поразили, — начали говорить.

Прошло много-много часов, две ночи и два дня напряжённой тишины, а армия всё ждала. Медлила. Отдельные члены выходили из её рядов посмотреть, что происходит. Их ждало потрясение: независимые ариекаи; уважительно ждущие терранцы; медленный процесс установления понимания между слышащими и абсурдами, как мы продолжали их называть, хотя и не без доли сомнения; каракули в пыли.

Те, кто уже обладал небольшими знаниями, призывали к терпению. Их влияние, передававшееся языком жестов, стало особенно заметно под конец второго дня, когда с фланга к армии приблизились беженцы-люди, лёгкая добыча, но обескрыленные не стали на них нападать.

Терранцы, должно быть, поняли, что абсурды остановились, удивились странному затишью и пришли выяснить его причину, а безъЯзыкие не возражали. Беженцы разбили лагерь в некотором отдалении от нас и наблюдали.

Прошло время, прежде чем в барьере непонимания между абсурдами и группой Испанской Танцовщицы, ново-слышащими, была пробита солидная брешь, и всё же это случилось гораздо раньше, чем я ожидала. Мы не учили глухих говорить: мы только показывали им, что они могут это делать и делают. Мы добивались не прогресса, а откровения; ведь откровения, как бы тяжело они ни давались, заразительны.

— Нам нужен ЭзКел, — сказала я.

— Они не придут, если узнают, что случилось, — сказал Брен. — Если они узнают, что потеряли.

Даже если это будет значить конец войны? Но я знала, что он прав.

— Ну тогда нам нельзя говорить им правду. Придётся разбивать все камеры, какие увидим. Они не должны узнать, что произошло.

Полотенце и Креститель понимали, что за миссию мы им поручаем. А ведь ещё несколько дней назад это было немыслимо. Они возвращались в город в одном летуне с абсурдом.

— Они знают, что им надо делать? — спросила я у Испанской Танцовщицы.

— Да/Да. — Они прокрадутся назад, в раненый корабль, прикинутся верными наркоманами-солдатами, пришедшими с известием о прорыве. Они скажут ЭзКелу, что абсурды остановились, что они просто ждут и что бог-наркотик должен пожаловать со всей своей свитой. ЭзКелу и в голову не придёт, что их попросту обманывают. На это мы и рассчитывали. Да и как они узнают? Ведь они услышат новость от ариекаев, говорящих, как они будут думать, на Языке. Как Хозяева.

— Они знают, что делать, когда ЭзКел заговорят с ними?

— Да/Да. — Они знали, что им надо сделать вид, будто они в смятении.

— Они знают, что им надо будет упрашивать их говорить, если те будут молчать слишком долго?

— Да/Да. — Они знали, что им надо изображать зависимость. Они знали всё, что должны будут сделать.

Два племени ариекаев пост-Языковой эпохи обменивались символами. Люди-беженцы не пытались подойти ближе.

— Неужели мы это сделали? — спросила я.

Подвергнутый интенсивной лучевой терапии того, что происходило кругом, Даб, наконец, сдался и резко пошёл на поправку, ни с того ни с сего, как мне показалось, заговорив по-новому. Его друзья наблюдали за его внезапным то ли вознесением, то ли падением. Но Руфтоп так и не смог достичь этого. Он продолжал принимать дозы, слушая последние чипы. Он, единственный из всех, оставался зависимым.