Глоток мрака - Лорел Гамильтон

Отстранившись, он перехватил мои руки. На губах у него играла улыбка, а глаза были совершенно безумны.

– Я тебя убью, так и знай.

– Знаю, – сказала я, и применила сразу обе руки власти – и плоти, и крови. Чем мы с Падубом и Ясенем исцеляли, то я сейчас использовала для разрушения. Я направила в него руку крови – не в поисках ран, а в поисках крови, и направила руку плоти – разрывая тело и выворачивая его наизнанку. Как мои руки власти проплыли над полем боя, очищая кровь и сращивая плоть, так теперь они устремились в тело моего кузена.

Глаза Кела полезли на лоб.

– Ты не посмеешь... – прошептал он.

– Посмею, – сказала я и отпустила свою силу, разжала ее, словно гигантский кулак. Сначала воткнула этот кулак глубоко в тело Кела, а потом разжала.

Только что Кел с круглыми от страха глазами стоял передо мной, держа меня за руки, а в следующий миг его не стало. Меня окатило кровью и ошметками мяса. Щеку обожгло болью, и все стихло. Я соскребла с лица то, что осталось от моего кузена, чтобы хоть что-то видеть, и обнаружила, что в щеку вонзились зубы, вырванные силой магии. Выдернув зубы из щеки, я пообещала себе прививку от столбняка и курс антибиотиков, если только при беременности их можно. Я себе много чего наобещала, трясясь от запоздалого страха.

Внезапно рядом оказался Дойл. И еще Рис, вытирающий кровь с лица. Вместо утраченного глаза снова был привычный шрам. И Гален тоже был здесь, и раны на нем остались лишь те, что он получил только что.

– Но как?.. – спросила я.

– Кел мертв, и рука старой крови умерла вместе с ним, – ответил Дойл.

Я протянула ему забрызганную кровью руку. Он ее взял, и я притянула его к себе через кровавые останки нашего врага. Я впилась губами в его губы, и кожа у нас обоих полыхнула светом. Я сияла как луна, а он горел темным огнем, и блики нашего пламени расцветили поле.

Общий вздох и изумленный шепот заставили меня прервать поцелуй. В волосы Дойла оказалась вплетена корона: кружевной шлем из тонких ветвей с длинными шипами, но острия шипов были серебряные.

– Корона Терна и Серебра, – прошептал Джонти.

Дойл потрогал корону и отдернул руку – на пальце сияло красное пятно.

– Острые, – сказал он.

– Мой король, – выдохнула я.

Он улыбнулся:

– Один из королей.

Но ответную улыбку с моего лица стер ужасный булькающий хрип.

– Холод! – вскрикнула я, поворачиваясь к оленю. Он лежал на боку, копье торчало из него строго вверх, будто лишившееся веток деревцо. По белому меху стекала кровь.

Мы с Дойлом бросились к нему. Я присела и погладила белый мех, не запятнанный кровью. Мех был теплый, но олень не пошевелился от прикосновения.

– Нет, – прошептала я. – Нет.

– Он с охотой принес себя в жертву, – сказал Дойл.

Я качнула головой:

– Я не хочу этой жертвы.

– Он пожертвовал собой, чтобы ты правила Неблагими.

Я снова покачала головой.

– Я не хочу ими править, если рядом не будет его. – Прислонившись щекой к теплому еще боку оленя, я прошептала: – Вернись ко мне, Холод. Пожалуйста, не уходи. Не уходи.

Запахло розами – густо и тепло, словно повеяло летом. Я подняла лицо, и на меня просыпался дождь из розовых лепестков. Гален взялся за копье обеими руками и выдернул его: открылась ужасная рана. Гален стоял над нами с копьем в руке, в залитой кровью одежде, с осунувшимся лицом, и на него лился дождь из лепестков.

Рис присел у головы оленя, гладя белые блестящие рога. Из здорового глаза моего рыцаря катились слезы. Мистраль подошел к нам, держа в руке свое грозовое копье. На краю поля в окружении слуа стоял Шолто, его подданные вились у него над головой и ползали под ногами черным облаком кошмаров. Он посмотрел на нас, собравшихся вокруг оленя, и склонил голову, как будто понял.

Ясень и Падуб стояли вместе с Красными колпаками. Все гоблины склонили мечи к земле – последняя почесть павшему.

Из столба розовых лепестков послышался голос:

– Что ты отдала бы за своего Убийственного Холода?

– Что угодно.

– Отдашь ли ты корону, что у тебя на голове? – спросил голос.

– Да, – сказала я.

– Мередит! – ахнул Мистраль.

А остальные стражи промолчали. Мистраль был с нами слишком недавно, он не понимал.

– А ты, Мрак, свою корону отдал бы?

Дойл взял меня за руку и сказал:

– За свою правую руку – отдал бы.

– Быть по сему, – ответил голос.

Подул ветер, запахло дождем, и темный свет корон погас.

А из дыры в боку оленя высунулась рука. Я дотронулась до неё, и пальцы сомкнулись вокруг моей ладони.

– Да поможет нам Богиня, – выдохнула я.

– Она помогает, – сказал Дойл, опускаясь на колени у дыры и разрывая ее руками. Рис взялся ему помогать, и Мистраль подполз, но он был слишком слаб для таких усилий. Гален отдал Мистралю Крикуна и здоровой рукой тоже стал расширять дыру. Тело оленя как будто превратилось из плоти в странную оболочку – сухую, не вполне реальную. Под руками стражей она рвалась в клочья, и вот рядом с первой ладонью показалась вторая, потом локти, плечи – и мы вытащили Холода из остатков его недавнего облика.

Мне на колени легло облако серебряных волос, а потом он наконец повернулся и посмотрел на меня. Все те же серые глаза, все то же невероятное, неописуемо красивое лицо. Только надменности теперь не было в моем Холоде – одно лишь страдание и целый водоворот чувств, скрытый в глубине этих серых глаз.

Он упал нам на руки – мне и Дойлу. Мы обнимали его, пока его била дрожь. Он цеплялся за нас, а мы плакали. Мрак и Убийственный Холод цеплялись друг за друга и за меня, и плакали.