Острые края - Джо Аберкромби

Плечи Гремучей Шеи обвисли. Он медленно поднялся как усталый человек. Как старик. Человек, утративший боевой дух.

– Мне нужен только мой сын, – хрипло произнес он, протянул руку и взял ладонь Бетода, и, видят мертвые, это было отличное рукопожатие. – Отдай моего сына и получишь хоть тысячу лет мира – насколько это от меня зависит.

Бетод шел пружинящей походкой, и в сердце его была непривычная радость. Как будто с его плеч сняли огромную тяжесть – а разве не так? Сколькими врагами он обзавелся, сколько крови пролил, сколько раз выворачивался из безвыходных положений лишь для того, чтобы выжить? Сколько уже лет он прожил в страхе?

Мир. Ему ведь говорили, что он никогда не добьется мира.

Но ведь не раз говорил отец: мечи – это хорошо, но истинные победы достигаются только словами. Теперь он сможет приступить к строительству. Строительству чего-то такого, чем он сможет гордиться. Чего-то, что его сыновья…

И тут он увидел Ищейку, который мотался у входа на лестницу со странным виноватым выражением на заостренном, как собачья морда, лице, и на Бетода нахлынул холодный, как лед, страх, сразу намертво заморозивший все его мечты.

– Что ты тут делаешь? – выдавил он шепотом.

Ищейка лишь встряхнул головой, уронив на лицо длинные спутанные волосы.

– Что, Девятипалый здесь?

Ищейка смотрел на него широко раскрытыми влажными глазами, его рот был приоткрыт, но он ничего не говорил.

– Я же велел тебе сделать так, чтобы он не натворил глупостей, – сказал Бетод сквозь сжатые зубы.

– Но не сказал, как это сделать.

– Хочешь, я пойду с тобой? – Но Зобатый явно не горел таким желанием, и Бетод никак не мог поставить это ему в вину.

– Лучше я пойду один, – прошептал он.

Неохотно, как человек, роющий сам себе могилу, Бетод боком спустился по лестнице, старательно ступая на каждую ступеньку, в густой подземный мрак. Туннель уходил вдаль, на сырой каменной стене в дальнем конце горели факелы, и, если кто-то шевелился, на замшелых стенах плясали тени.

Ему хотелось пуститься бегом, но он заставил себя идти так же неторопливо и дышать хоть и с хрипом, но ровно. Сквозь громкий стук собственного сердца он слышал странный шум. Какие-то хлопки и хруст. Гудение и присвистывание. Рычание, ворчание и изредка несколько слов, фальшиво пропетых гнусавым голосом.

У Бетода перехватило дыхание в горле. Он заставил себя повернуть за угол, взглянуть в широко раскрытую дверь каморки и похолодел от пальцев ног до корней волос. Похолодел смертным холодом.

Там стоял Девятипалый – все такой же голый, насвистывая сквозь поджатые губы что-то совершенно не похожее на мелодию, он что-то делал; его узловатые мышцы играли, глаза сияли счастьем, и весь он, с головы до ног, был заляпан черными пятнами.

И по всей каморке было что-то развешано – блестящие ленты и фестоны, как украшения с какого-то безумного праздника. Кишки, понял Бетод. Вырванные из живота и прибитые гвоздями кишки.

– Клянусь мертвыми… – прошептал он, закрывая рот ладонью от вони.

– Вот именно! – И Девятипалый воткнул в столешницу большой нож и помахал головой, которую держал за ухо; из перерубленной шеи текла кровь, лилась на пол. Головой сына Гремучей Шеи. А свободной рукой он держал нижнюю челюсть, двигал ею вверх-вниз, а сам издевательски пищал сквозь стиснутые зубы:

– Я хочу домой, к папочке! – И Девятипалый закатился хохотом. – Мне страшно. – И, вздохнув, он отбросил голову в сторону и, помрачнев, проводил ее глазами, когда она закатилась в угол.

– Я решил, что так будет веселее. – И он оглянулся по сторонам – нет ли чего-нибудь, обо что можно вытереть по локоть измазанные в крови руки, – и ничего не нашел. – Как, по-твоему, он все еще нужен Гремучей Шее?

– Что ты наделал? – прошептал Бетод, глядя на то, что лежало на столе и в чем лишь с трудом можно было опознать человеческие останки.

И Логен улыбнулся той простой, непринужденной улыбкой, как когда-то – улыбкой человека, у которого никогда не было никаких дурных намерений, – и пожал плечами.

– Я передумал.