Сеятель бурь - Владимир Свержин

Если бы наши солдаты понимали, из-за чего мы воюем, нельзя было бы вести ни одной войны.

Фридрих II Великий

«Любая война популярна в течение первых тридцати дней», – сказал один американский ученый и был по-своему прав. Но победоносные войны популярны значительно дольше, особенно до тех пор, пока убитых хоронят близ места их гибели, а по городским улицам не расхаживают, прося милостыню, увечные инвалиды в потрепанных солдатских мундирах. Однако эта кампания была, пожалуй, одной из самых необычайных среди тех, которые мне довелось видеть.

Все началось с того, что, едва Бонапарт вступил в Крым, туда из критского заточения бежал хан Вахт Гирей с предложением возглавить набранную здесь татарскую армию и повести ее на Константинополь. Это само по себе имело вполне разумное объяснение: в конце концов, жизнь затворника, пусть даже среди благоухающих садов райского острова, – тоскливая штука для деятельного правителя, лишившегося трона согласно беспощадным статьям Ясского договора. Теперь у хана был шанс отыграться, и последний Гирей не желал упускать его.

Но особое веселье началось тогда, когда войска Бонапарта ступили на земли самой Османской империи. Собственно говоря, наступление шло с трех сторон. На левом фланге через земли Аджарии двигалась армия генерала Багратиона, на правом, смыкаясь с австрийскими войсками, шел вспомогательный корпус потомка господарей Молдавии князя Кантемира, в центре же ударная группа самого графа Бонапартия при поддержке Черноморской эскадры адмирала Ушакова двигалась прямо на Константинополь.

Успех, с которым развивалась эта десантная экспедиция, с точки зрения военной науки являл собой нечто диковинное и необычайное. В то время как австрийцы, поддерживаемые сербскими повстанцами Карагеоргия, упорно прорубали себе путь на Софию, Бухарест и Адрианополь, как победоносный базилевс в поте лица гонялся по долине Нила за неуловимыми мамлюками египетского паши Мухаммада Али, – Наполеон продвигался вперед, собирая ключи от сдающихся крепостей примерно с той же скоростью, с какой в наше время собирает их команда в форте Байярд. Несоответствие это, казавшееся почти мистическим в глазах наивных современников, для нас имело объяснение, далекое как от волшебства, так, впрочем, и от военного искусства. Секрет был прост, и таился он в фигуре турецкого султана, хранимого Аллахом Селима III.

Придя к власти, этот государь обнаружил армию, особенно же ее костяк – знаменитый корпус янычаров, в таком запустении, что волосы невольно зашевелились у него под чалмой. Многие из некогда грозных воинов, взращенных близ трона точно сторожевые псы, теперь не то что ятаганом не владели, но и порох в ствол засыпали после того, как забивали пулю.

Султан– реформатор бодро взялся задело и в кратчайшее время создал корпус дворцовых стрелков по европейскому образцу. Памятуя о традиционной дружбе между Францией и Османской Портой, Селим III пригласил для этого множество офицеров-инструкторов из армии Людовика XVI. Весть о казни французской королевской семьи вызвала шок у султана, но, с другой стороны, он охотно стал принимать на службу беглых аристократов, расставляя их на всевозможные командные должности в новом войске. Теперь же брошенные на убой янычары пытались отстоять балканские перевалы, а французские военачальники, приближенные к Селиму III, сдавали крепости своему бывшему соотечественнику одну за другой.

Вести о замечательных победах Наполеона застали нас по дороге в Крым, невольно давая почву для раздумий о путях решения государственных вопросов в эпоху просвещенных монархий. Сам по себе всплыл в памяти драгунский полковник Ландри, который не так давно о чем-то весьма содержательно беседовал с одним из лидеров французской эмиграции маркизом д'Антрагом. Теперь, похоже, плоды этой встречи обильно пожинал Бонапарт.

В тот момент, когда мы наконец достигли его ставки, он обсуждал систему обороны Константинополя с генералом Себастиани, до недавних пор главным военным советником при дворе Селима III. Он то и дело отмечал ключевые точки для штурма на подробнейшей карте, любезно предоставленной бывшим главным инспектором саперных войск турецкой армии Жюшеро де Сен-Дени, и линии его стремительного карандаша чертили ярко-красные стрелы, направленные в сердце Османской Порты.

Заветный локоть был уже близок, однако укусить его, не дожидаясь подхода союзников и войск Багратиона, не представлялось возможным. Начиная с Константина Великого, поколения византийцев, а затем турок-осман укрепляли столицу, желая сделать ее неприступной для любого врага. Во многом им это удалось. Наполеон, безусловно, являлся гениальным артиллеристом, но большая часть его орудий находилась на кораблях Черноморского флота, а адмирал Ушаков вовсе не горел желанием разоружаться вблизи ожидаемого врага. Его бомбардирские суда раз за разом обрушивали град ядер на бастионы, запирающие вход в бухту Золотой Рог, но те, построенные в лучших традициях французского крепостного зодчества, упрямо огрызались, не давая русскому флоту прорваться к мягкому подбрюшью столицы. Обстрел стен, проводимый с суши, давал столь же малые результаты. Казалось, военная удача решила капризно отвернуться от своего любимца, использовавшего коварные уловки вместо своего несомненного гения.

Битва за Константинополь затягивались. То и дело я принимал гонцов из австрийской ставки с просьбами, оставив султана в осаде, перенести удар на Адрианополь, чтобы облегчить наступление союзных войск. Но упрямый корсиканец, твердя, что ключ к победе хранится в Босфорской цитадели, только-то и пошел на то, чтобы отослать в сторону первой османской столицы три тысячи нукеров[28]Вахт Гирея. Однако вреда от такой помощи было куда больше, чем пользы. Непригодные для штурма крепостей всадники-татары начисто подмели фураж и провиант, встреченный ими на пути, да и привычка не оставлять без внимания чужое имущество, выработанная в многовековой практике набегов, дорого обошлась еще недавно состоятельному населению Османской Порты.