Королевские милости - Кен Лю

Окрестности Чарузы, двенадцатый месяц четвертого года Праведной Силы

Леди Джиа чувствовала себя подавленной. Родившись в простой семье, она так и не смогла вписаться в жизнь высшего общества Чарузы. Куни был слишком эпатажным и приземленным для большей части наследной аристократии, королей и послов, поэтому к ней относились соответствующим образом. Пока Фин был жив, его особое отношение к Джиа делало ее статус более высоким, но после его смерти многие благородные леди, которых она считала подругами, стали относиться к ней с прохладцей, а то и вовсе отдалились.

Несмотря на то что Мата периодически ее навещал и следил, чтобы ни она, ни дети ни в чем не нуждались, его забота не слишком помогала в светской жизни – Мата вел себя холодно и отстраненно, и другие лорды скорее боялись его, чем любили.

Джиа стискивала зубы и несколько раз устраивала собственные приемы, но не могла избавиться от ощущения, что полные достоинства, величавые леди смотрят на нее сверху вниз и потешаются над слишком громким смехом и речью, характерной для семей купцов, а также над свободными и недостаточно утонченными манерами.

Теперь Джиа держалась подальше от двора, стараясь находить утешение в сыне. Но Тото-тика имел слабое здоровье и часто болел, а потому долго плакал, пока не засыпал от усталости. Джиа потребовались все ее умения и знания о медицине, чтобы выходить сына и сохранить ему жизнь. Она снова была беременна, и ребенок у нее внутри требовал всех ее сил: часто случалось ей не спать всю ночь, так что по утрам чувствовала себя уставшей и раздраженной.

«Наверное, так и должно быть, – думала Джиа, – ребенок, рождения которого ожидается в год Оленя, скачет в животе, точно веселый олененок».

Дети требовали так много сил и внимания, что иногда казались ей похожими на легендарных призраков из пустыни Гонлоги, которые высасывали у путешественников кровь до тех пор, пока те не падали замертво.

Джиа знала, что хорошей матери так думать не пристало, но ей было уже все равно. В доме было немало слуг, но большая часть служанок – сироты, которых она взяла из жалости, сами еще дети, нуждались в постоянной заботе. Бывали дни, когда Джиа – как тем женщинам, что брали к себе птенцов, выпавших из гнезда, или бродячих кошек, жалобно мяукавших и просивших есть, – нравилось, что они рядом, но в тяжелые моменты они становились тяжким бременем.

К счастью, рядом всегда был Ото Крин, неизменно заботливый и добрый, получавший удовольствие от любого одобрительного слова Джиа… Да кого она хочет обмануть? Джиа понимала, какие чувства он испытывает к ней на самом деле, и ей льстило его внимание. Честно говоря, и она не была равнодушна к его стройной, хоть и долговязой, фигуре и застенчивым, но красивым глазам, и даже представляла их тайные свидания, но всякий раз одергивала себя и виновато краснела.

Ото старательно присматривал за работой слуг-мужчин и конюхов, так что все в доме делалось вовремя и ей ни о чем не приходилось беспокоиться. И все же он мужчина и не мог решить тысячи проблем, возникавших у нее ежедневно.

Наступила ночь. Ребенок спал, и в доме наконец воцарилась тишина. Джиа ощущала пустоту рядом с собой в постели, и у нее болело сердце. Она закрыла глаза и попыталась мысленно дотянуться к мужу через многие и многие мили, их разделявшие.

Писем от Куни, как и любых заслуживающих доверия новостей, она не получала с тех самых пор, как он внезапно, никому ничего не объяснив, покинул Дзуди. Джиа поняла, что в их жизни это уже давно стало нормой, а не исключением: несмотря на то что они поженились для того, чтобы вместе наслаждаться новизной жизни, по большей части Куни уходил навстречу приключениям без нее, а она оставалась с ребенком и недомоганиями, характерными для ее положения. И где же то «самое интересное» для нее?

«Что тебя занимает, муж мой? Думаешь ли ты обо мне?»

Через несколько часов ей придется встать, чтобы потом целый день улыбаться и весело болтать. Все в ней нуждались; все от нее зависели; именно она должна была оставаться сильной и здравомыслящей – и ей казалось, что однажды из нее высосут всю кровь и она рухнет, лишившись последних сил.

Джиа чувствовала себя ужасно несчастной, и постепенно в ее разгоряченном сознании начала зарождаться обида на Куни за то, что бросил ее одну, да еще в таком состоянии. Ей сразу стало стыдно, и она попыталась избавиться от подобных мыслей, но они никак не хотели уходить.

«Я знала, что будет нелегко, но такой путь выбрала сама».

Джиа заплакала, сначала тихо, а потом все громче, и ей пришлось закусить подушку, чтобы рыдания не услышали в доме.

Почему я чувствую себя такой беспомощной?

Джиа так сильно ударила по подушке кулаком, что костяшки ее пальцев заболели от жестких шкурок кокосов, смешанных с семенами и лекарственными растениями, которыми она набила подушку, чтобы лучше спать. Как ни странно, от боли ей стало лучше.

Она ударила по подушке еще несколько раз, стараясь попасть по кокосу, и поморщилась. Джиа принялась колотить по семенам и растениям, и тоска немного отпустила. Что же, с горечью улыбнулась Джиа, она способна контролировать хотя бы это: сама может решать, какую боль испытать.

Улыбка застыла на ее лице.

«Я позволила себе утратить самоконтроль».

Джиа находилась в центре водоворота и понимала, что еще немного, и утонет. Ей было необходимо найти опору, кусок дерева, чтобы схватиться за него и остаться на плаву. Тогда она сможет выбраться из водоворота и уцелеть. Она хотела снова принимать решения, стать хозяйкой собственной судьбы.