Лабиринт Менина - Макс Фрай

Впрочем, и дней-то, в сущности, никаких не было. Только сумерки, в благоуханной синеве которых попытки отсчитывать время утратили всякий смысл.

Я и сам утратил всякий смысл. Стал одним из многих статистов, заполняющих театр теней, темным силуэтом в освещенном окне, замысловатой безделушкой на полке страстного, но рассеянного коллекционера. Странно, но именно здесь, в Тихом Городе, где время не имеет никакого значения, где некуда торопиться и невозможно опоздать, я вдруг зажил размеренной жизнью пунктуального человека, к чему, откровенно говоря, никогда не стремился.

Как ни странно, мне это даже нравилось.

Проснувшись, я принимал ванну и отправлялся завтракать в заведение Альфы. Один из столиков — в углу, подальше от окна — по негласной договоренности считался «моим». Я мог завтракать там в полном одиночестве или в компании жизнерадостной хозяйки, которая тут же принималась потчевать меня занимательными сплетнями о знакомых и незнакомых; а мог пригласить кого-нибудь из посетителей присоединиться ко мне и сыграть в нарды.

Нарды были самой популярной настольной игрой в «Салоне» и, насколько я успел заметить, во многих других забегаловках Тихого Города. Здесь чаще играли в «длинные нарды», чем в «короткие», причем большинство игроков, как и я сам, предпочитали играть черными и кидать не чужие, а собственные самодельные кости. Окруженный сочувствующими советчиками, я старательно вырезал свои кубики в течение нескольких вечеров и, как ни странно, довел эту почти ювелирную работу до победного конца. За все время я не встретил ни одного человека, который был бы искренне заинтересован в исходе игры, однако все мы были очарованы процессом: нежный цокот перекатывающихся кубиков, мелодичный перестук шашек…

После завтрака я возвращался домой и занимался наведением порядка или возился в саду. Потом отправлялся на прогулку. Поначалу я старался всякий раз непременно забрести туда, где не бывал прежде; со временем же понял, что улицы Тихого Города похожи одна на другую, и махнул рукой на свою исследовательскую деятельность.

Прогулка обычно завершалась обедом, но не в «Салоне», а в каком-нибудь незнакомом заведении. Таким образом я отдавал дань жалким остаткам собственной страсти к открытиям: размещал свое тело в новых интерьерах, пробовал новые блюда, заводил новые знакомства.

Бледные призраки новых впечатлений меня вполне удовлетворяли; возвращаясь домой, я изрекал одну и ту же фразу: «Это была хорошая прогулка», — что-то вроде сытой отрыжки, но не желудочной, а душевной.

Дома я варил кофе, неисчерпаемые запасы которого обнаружились в кладовой, топил камин, валялся на диване, листая старые энциклопедии, которыми были уставлены мои книжные полки.

Один из томов назывался «Новые сведения о вещах»..[4]и пользовался моим особым расположением: я читал эту книгу медленно, растягивая удовольствие. Книга отвечала мне взаимностью и, кажется, постепенно становилась толще, словно бы в мое отсутствие неизвестный автор добавлял в нее новые и новые статьи.[5]

Потом я отправлялся в «Салон», поскольку сердце подсказывало мне, что у гостеприимной Альфы уже начала собираться теплая компания, частью которой теперь считался и я сам.

Несколько коротких кварталов, знакомая стеклянная дверь, уютный желтый свет лампы под плетеным абажуром. Ласковый аромат цветочного чая, сладостное удушье кофейной пыли, густые табачные облака под потолком, перестук льдинок в бокалах с крепкими напитками, неизменные нарды и бесконечные разговоры, которые стали единственным внятным смыслом моего призрачного бытия. На дружескую болтовню расходовались все душевные силы, что, безусловно, было мне только на руку: я физически не мог тосковать, как не смог бы, скажем, поднять в воздух товарный состав или взять на руки новорожденного слоненка.

Дома я укладывался в постель, сладко потягивался и засыпал — крепко и без сновидений. С непривычки мне поначалу казалось, что я сплю всего несколько минут в сутки, но, сверив свои впечатления с Альфой, которая видела меня и в конце дня и почти сразу после пробуждения, я убедился, что стал редкостным засоней. Что ж, все к лучшему. «Солдат спит — служба идет».

Новые приятели понемногу открывали мне свои странные тайны.

Серьезная, спокойная красавица Клер, обладательница тонких запястий, оленьих глаз, высоких скул и звонких браслетов, однажды со снисходительной, словно речь шла о давних школьных проказах, улыбкой поведала мне, что в прежней жизни убила не менее сотни человек.

— Вы были наемным убийцей? — опешил я.

— Нет, что вы, Макс. Это была не профессия. Так, любительство. Просто я слишком серьезно относилась к поэзии.

— Если вы убивали плохих поэтов, сто — это слишком мало; если же гениальных, цифра чересчур велика, — заметил я.

Клер оживилась.

— Вы все очень правильно понимаете, — она дружески сжала мою руку, чего за ней прежде не водилось. — «Сто — слишком мало» — о, еще бы! Но у меня не было задачи убить всех плохих поэтов. Я — здравомыслящий человек и прекрасно понимала, что это невозможно. Но плохой поэт — это полбеды. Существуют гораздо более опасные типы. Они пишут стихи к именинам, свадьбам и юбилеям. Стихи ко дню окончания средней школы. Стихи в честь Пасхи. Высокопарные стихи по поводу всякого торжества, какое только может случиться в их бессмысленной жизни.

— Знаю, как же, — хмыкнул я. — И этих безобидных дурачков вы убивали?

— Именно эти безобидные дурачки уничтожили магическую составляющую поэзии, — жестко сказала Клер. — Их трудами поэзия стала обычной ритмически организованной речью. Эта разрушительная техника описана еще в Библии и называется «поминать всуе». Понимаете ли вы, что это значит — потерять магическую составляющую?

— Догадываюсь, — горько усмехнулся я. — Я сам, кажется, потерял свою «магическую составляющую».

Впрочем, горечь моя прошла почти сразу. Секунду спустя я и сам удивлялся собственному пафосу.

— Вам виднее, — сухо заметила Клер. — Но речь сейчас идет не о вас, а о поэзии. В юности я была достаточно наивна, чтобы полагать, будто дело еще можно поправить.

— Вы убивали людей, которые писали стишки к праздникам? — уточнил я.

— К праздникам и не только… Но суть вы уловили верно.

— И вас не поймали? — недоверчиво спросил я.

— С чего бы? — она пожала плечами. — Меня невозможно было заподозрить. С точки зрения следствия, у меня не было решительно никаких побудительных мотивов. В нескольких случаях их смерть была мне чрезвычайно невыгодна: ущемлялись мои материальные, карьерные и прочие интересы. К тому же я была очень ловка и осторожна — сейчас сама удивляюсь.