Малыш и Буйвол - Михаил Кликин

– Видишь? – спросил Буйвол.

– Что я там должен увидеть? – Малыш заподозрил неладное. Было что-то неестественное в поведении напарника.

– Ну ладно, посмотрел и хватит, – сказал Буйвол. – Давай сюда.

– Ничего я не посмотрел!

– Все равно, давай сюда. Это мое…

Малыш недоверчиво покосился на товарища. Придержал его тянущуюся руку, повернулся боком. Откинул крышку шкатулки. Наклонился к ней. И вдруг подскочил, выпрыгнул из-за стола, заплясал посреди комнаты, витиевато ругаясь.

Буйвол хохотал так, что глухой Тек очнулся, вскинул голову, недоуменно оглядываясь, пытаясь понять, откуда в его тихом доме взялся этот шум.

Смеющаяся Айхия вынула из коробочки живой серый комочек, показала Хатуку, погладила усатую мордочку мизинцем.

– Ладно! – теперь уже и Малыш смеялся, грозил пальцем Буйволу. – Следующий ход за мной! Подпущу тебе в постель десяток пауков!..

Они успокоились нескоро, всё переругивались шутливо, обзывали друг друга по-всякому, припоминали несерьезные обиды, перечисляли старые прегрешения.

Они встретились после небывало долгой разлуки, и были рады этому.

– Я отпускаю ее, – сказала Айхия, обращаясь к Буйволу.

– Да, да, – кивнул он. – Для того мы ее и принесли. Выпускай, пока старик не видит… Хотя нет!

Девушка выпрямилась, вновь прижала руку к груди.

– Что?

– Дай я сам ее отпущу.

Буйвол из рук Айхии взял мышь, поднес к лицу, посмотрел в черные бусинки глаз. Малыш поморщился – он не любил грызунов. Не то чтобы боялся, нет, просто была у него к ним какая-то неприязнь. Отвращение.

– Вот, – сказал Буйвол. – Твой новый дом. Здесь грязно, так что еду всегда можно будет найти. И кошки тут нет. Ее съели… – Он присел на корточки, опустил руку, разжал кулак. Мышь какое-то время лежала на его ладони не двигаясь, и Буйвол испугался, что невзначай ее придушил.

– Ну же!

Малыш хмыкнул, подумав, что все-таки друг очень сильно изменился за время, пока они не виделись. Одиночество что-то с ним сделало, то ли надломило в нем что-то где-то, то ли, напротив, укрепило. Неясно пока, к лучшему эти изменения, или же к худшему.

Время покажет…

Мышь ожила. Она скатилась с ладони Буйвола, широким полукругом обежала комнату и скрылась в самом темном углу.

– Ну вот, – выдохнул Буйвол. – Теперь, вроде бы, ничто меня здесь не держит.

Ночью их всех мучили кошмары.

Айхия вновь видела полыхающую деревню, пылающие дома и мечущихся людей. Летели стрелы, шипя, словно змеи. Ревел горящий заживо скот. Отовсюду неслось – «Меченый!». Совсем рядом прятались во мраке безликие тени. И сколько их там – не разобрать…

Хатук снова шел через перевал, тащил на себе Шалроя. Пастух едва переставлял ноги и требовал, чтобы его оставили, бросили прямо здесь. За спиной Айхия, плача, уговаривала обессилевшего Кахима не останавливаться. Выл ветер, стегал позёмкой лица. Красное солнце опускалось за край вздыбившейся земли, и где-то далеко позади пробивались через сугробы преследователи – серые тени – словно стая волков. Сколько их – не разглядеть…

Малышу чудилось, что он окружен неведомыми врагами. В густом тумане двигались их фигуры, он стрелял в них, но промахивался. Колчан стремительно пустел, а он всё промахивался и промахивался. И всё больше становилось врагов – сколько их там – не сосчитать…

Буйвол видел ненавистный сон. Он стоял на коленях, не имея возможности пошевелиться, и ходила кругами во мгле безобразная тень, ползала, словно паук по своей паутине. Одна единственная тень, но тысячеликая, многоголосая. И звенел издевательский девичий смех…

А старому Теку снилось, что дом его вновь опустел, и он тихо плакал, понимая, что никому больше не нужен…

Они ушли с крестьянским обозом.

Было раннее утро, тусклое и морозное. Под полозьями саней скрипел, взвизгивал снег. Укрытые задубевшими попонами лошади выдыхали пар. Бряцало заиндевевшее железо упряжи. С хомутов и оглоблей сыпался иней.

Деревня еще спала. Лишь несколько человек вышли проводить обоз, в основном женщины – жёны и матери. На ступенях своего дома стоял глухой Тек, полураздетый, с непокрытой головой, и махал рукой вслед уходящим постояльцам. Он говорил что-то, шевелил губами, но никто его не слышал. И никто не видел, как на его небритых вялых щеках обжигающие слезы превращаются в ледяные шарики.

Рассвело.

Сани мягко скользили по накатанной дороге. Лошади бежали резво без понуканий, возницы дремали, опустив кнуты, кутаясь в шубы, пряча носы и щеки в поднятых воротниках.

– Почему вы искали именно нас? – спросил Буйвол. – Почему не наняли других бойцов?

– У них не было денег, – объяснил очевидное Малыш.

– Да, – согласилась Айхия. – Денег у нас не было, но не потому именно вас мы искали.

– Вот как? – хмыкнул Малыш.

– Когда я разговаривала с самым главным монахом…

– Его зовут Суайох, – напомнил Хатук.

– …и рассказывала обо всем, с нами приключившимся, он, услышав ваши имена, сказал, что знаком с вами. И это он посоветовал найти вас, чтобы просить о помощи. Никакие другие воины, сказал он, в храм не войдут.

– Проклятый монах! – процедил сквозь зубы Буйвол.

– Но я и сама, – торопливо добавила девушка, – хотела найти вас… – Она заглянула Буйволу в глаза. – Я хотела снова вас увидеть… Увидеть тебя…

Хатук раскашлялся, отвернувшись в сторону. Малыш усмехнулся, похлопал паренька по спине.

Было скучно.

Однообразно тянулась ровная дорога. Проплывали мимо заснеженные перелески, отступали назад, им на смену приходили другие – точно такие же. Скакали по снегу серые белки, оставляя за собой ниточки следов. Иногда из-за сугробов выпрыгивал заяц, бежал с обозом наперегонки, потом вилял в сторону и исчезал. Изредка можно было увидеть лисиц – эти держались от людей подальше, заслышав шум, торопились скрыться в кустах.

Одно только солнце стояло на месте.

Долгому дню не было конца.

Глухой Тек сидел перед печью, свесив руки. Он смотрел в огонь, и пытался вспомнить, как трещат, сгорая, дрова.

Он многое позабыл. Позабыл, как шумит лес в бурю, как плещет на речных перекатах вода, как стучит в окна дождь, как скрипят ступени крыльца под ногами гостей.

У старика не было родственников. Кто-то умер, кто-то уехал далеко и навсегда – все равно что умер, а кто-то просто исчез. Редко-редко заглядывали к нему соседи: проверяли, все ли в порядке. Иногда заходили знакомые старики – он еще помнил их, и они вспоминали о нем. Он кивал, когда они что-то ему говорили, улыбался, но ничего не слышал – их старческие голоса были подобны шуму листвы, плеску воды, шелесту дождя.