Выбор наместницы - Вера Школьникова

Но в этом году все было иначе. К своему удивлению, Энрисса вовсе не торопилась уходить. Детские игры перестали казаться бессмысленной суетой, а раздражающий шум разбился на отдельные звонкие голоса. Наместница смотрела, как огромный красно-синий мяч летает по залу, сбивая с ног нерасторопных, как малыши водят хоровод вокруг фруктовой пирамиды в центре зала, как стайка девочек медленно поедает мороженое, растягивая удовольствие, как высокий мальчик лет двенадцати в голубом атласном костюме гордо отставляет в сторону чашу с фруктовым пуншем и хвастается младшим товарищам, что дома давно уже пьет настоящий, взрослый огненный пунш. Она оставалась до самого конца праздника, когда натанцевавшихся и набегавшихся за день детей развезли по домам, и не чувствовала привычной головной боли — наоборот, на душе было удивительно спокойно. Выходя из опустевшего зала, она остановилась на полпути, вернулась, подняла мяч и подкинула его вверх. Как странно… она никогда не играла в мяч, когда была маленькой, постоянные занятия не оставляли времени на глупые игры. Пожалуй, именно поэтому она не выносит детский смех — это простая зависть. Никто из этих девочек не станет наместницей, но зато они могут играть в мяч и куклы. Мяч упал прямо ей в руки, Энрисса положила его на кресло — глупо пытаться в тридцать лет обрести то, что недодали в детстве.

Этим вечером она ждала Ванра с особым нетерпением. Он наверняка поймет ее, несмотря на опасность, ведь годы проходят, и скоро будет слишком поздно, наместница ведь не может обратиться за помощью к белым ведьмам. Ванр, как назло, запоздал, когда потайная дверь, наконец, открылась, уже перевалило за полночь. Он устало плюхнул на стол толстую папку с бумагами, наклонился к сидящей в кресле наместнице, поцеловал.

— Устали? — сочувственно спросила Энрисса.

Ванр опустился во второе кресло:

— А может, все-таки, обвинить его в государственной измене? — Жалобно простонал он.

— Увы, для государственной измены министр Альвон слишком глуп. Потерпите, осталось всего полгода, и я отправлю его в почетную отставку.

Ванр тяжело вздохнул: конечно, наместнице ведь не приходится править доклады слабоумного старика. Энрисса хотела дождаться, пока тому исполнится восемьдесят, и, поздравив с юбилеем, быстро отправить на покой. Ванр понимал политическую мудрость подобного решения, но сомневался, что протянет оставшиеся полгода.

Наместница улыбнулась, увидев выражение его лица:

— Вам вовсе не обязательно делать все это самому.

— Но это ведомство внешнего наблюдения.

— Ну и что? Ваш помощник достаточно компетентен, а все важное все равно в докладах заместителя министра. То, что вы правите, годится только для архивов.

Ванр снова вздохнул, все это он знал и сам, но предпочитал как можно меньше полагаться на помощника, даже в мелочах. Он помнил, что именно этот молодой человек заменял его, пока Ванр ездил по библиотекам, а секретарь наместницы хотел оставаться незаменимым. Но Энрисса права, его помощник вполне может выправить эти доклады, заодно у него не останется времени ни на что другое:

— Пожалуй, я так и сделаю.

Энрисса надолго замолчала, тишину нарушало только потрескивание дров в камине, потом неуверенно начала:

— Ванр, я была сегодня на детском празднике.

— Голова болит? Я сейчас согрею вина.

— Нет, не надо, все хорошо. Я просто подумала… мы ведь уже семь лет вместе. Ванр, мне тридцать три года.

— Не знал бы — никогда не подумал, — но в голосе чиновника прорезалась едва уловимая тревога. Ему не нравился этот разговор, какая женщина будет по доброй воле напоминать любовнику о своем возрасте? Если, конечно, она не моложе его на двадцать лет.

— Я подумала, что это нечестно по отношению к вам.

— Я вполне доволен своей судьбой, Энрисса, — серьезно возразил он, — я ведь люблю вас.

— Я знаю, но разве вы не хотите сына?

— Я не хочу ребенка ни от кого, кроме вас, — горячо заверил он наместницу и, сказав эти слова, понял, что захлопнул дверцу мышеловки. — Энрисса, вы не можете даже думать об этом! Это невозможно!

— Неправда! У троих наместниц были дети! Тайра Милосердная удочерила собственную дочь!

— За Тайру правил старший брат, кому какое дело было до ее детей? А вам не простят! Кроме того, Тайра просидела на троне всего три года!

— Я понимаю, что не смогу оставить ребенка, но ведь можно отдать его на воспитание, а потом взять ко двору! Да просто знать, что твоя кровь течет в ком-то — разве этого мало?

— Мало, если за это нужно заплатить жизнью!

— А сколько женщин умирает родами? Они ведь тоже рискуют!

Ванр чуть было не ответил: «Они рискуют только своей жизнью», — но сумел вовремя сдержаться, у него оставался единственный шанс — убедить наместницу, что его волнует только ее безопасность, а о себе Ванр и не думает:

— Они — не наместницы, Энрисса, эта треклятая статуя действительно зачарована!

— Ритуал ни разу не проводили!

— А вот теперь — проведут. Вы даже не успеете выносить этого ребенка, вас казнят раньше!

— Не казнят, — в голосе наместницы прозвучала непоколебимая уверенность, но Ванр достаточно хорошо знал Энриссу, чтобы различить под этой маской страх. Он подошел к ней, стал за спинкой кресла, обнял ее за шею:

— Энрисса, семь лет — это очень мало. Я не хочу потерять вас так скоро. Не надо рисковать всем ради ребенка, которого даже нельзя будет оставить при себе.

Наместница вздохнула и накрыла его ладонь своей ладонью — она уже приняла решение, и все ласковые слова в мире не смогли бы переубедить ее. Но Энрисса с трудом скрывала разочарование — в комнате пахло страхом, она слышала его в словах Ванра, видела в его взгляде. Она хотела верить, что Ванр боится за нее, нет, что за ерунда, она верила, что это так, она не сомневалась! Но червячок сомнения уже начал точить дырку в лакомом кусочке ее сознания. Она наклонилась и задула свечу. Время покажет, насколько сильна любовь Ванра Пасуаша.