Звездная дорога - Олег Авраменко

— Достаточно, — сказал я, определив наше местонахождение по Формирующим. А про себя добавил: и достаточно далеко от конечной цели.

— Всё-таки позволь задать один вопрос. Без конкретики.

Я вздохнул:

— Ладно.

— Ты попал в неприятность?

После некоторых колебаний я коротко ответил:

— Выкручусь.

Теперь уже вздохнул отец. На его лицо набежала тень.

— Что ж, будем надеяться… Если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где её искать.

— Да, папа, знаю.

— Тогда удачи тебе. — Он повернулся к Морису: — Приятно было познакомиться с вами.

Тот не остался в долгу:

— Я польщён вашим вниманием, сир!

Отец отступил от нас на несколько шагов, с улыбкой произнёс:

— До скорой встречи, — и исчез. В его прощальной улыбке было много тревоги…

С минуту после его ухода мы простояли молча. Наконец Морис сказал:

— У тебя отличный отец!

— Не спорю, — отозвался я. — Кстати, ты вёл себя как придворный вельможа. Где ты нахватался таких манер?

Он небрежно передёрнул плечами:

— В детстве много времени ошивался при королевском дворе.

— Каком?

— Французском, разумеется.

Гм, разумеется…

— Я и не знал, что у вас монархия.

— В этом нет ничего странного. Французы традиционно привержены монархическому строю.

Я опустил сумку на траву, а сам присел у кромки воды, положив шпагу себе на колени. Морис последовал моему примеру.

— Пожалуй, я не соглашусь с тобой, — сказал я. — Насчёт приверженности французов монархии. В большинстве миров, где обитают твои соплеменники, они с завидным упорством устраивают революции, рубят головы своим королям и провозглашают республику.

Морис улыбнулся, но покачал головой:

— Это всё из любопытства. Хочется же узнать, каково жить при республике и чем она отличается от монархии. А что касается казни королей, то не мы это придумали; прецедент создали англичане. Прежде королей убивали на поле брани, резали, травили, душили в постели, но вот однажды Генрих Восьмой, решив обзавестись новой женой, велел казнить Анну Болейн. С этого всё и началось: люди поняли, что у коронованных особ голова на плечах держится не крепче, чем у остальных смертных. Потом дочь Генриха и той же Анны Болейн приговорила к смерти шотландскую королеву Марию Стюарт. Прецедент был возведён в ранг принципа и стал чуть ли не национальным обычаем. Позже добропорядочные английские буржуа, желая показать всему миру, какие они крутые ребята, взяли и отрубили голову внуку Марии Стюарт, королю Карлу Первому. Французы же, глядя через Ла-Манш на забавы соседей, подумали: «А чем мы хуже?» — и отправили на гильотину Людовика Шестнадцатого с Марией-Антуанеттой. После чего успокоились и Наполеона, к примеру, уже не казнили.

Неплохой исторический экскурс, подумал я. Особенно если учесть, что описываемые Морисом события в его родном мире происходили свыше тысячи лет назад.

— Значит, — после паузы произнёс я, — в вашей Франции монархия всё же устояла.

— Не совсем так, — ответил Морис. — Попытки реставрации в первой половине девятнадцатого века потерпели фиаско. Вернее, было три короля — Людовик, Карл и Луи-Филипп, — но правили они недолго и лишь дискредитировали идею монархии. Франция вновь стала королевством в 2068 году по результатам общенационального референдума.

— Да ну! — удивился я. — На кой чёрт вам сдалась монархия в середине двадцать первого века?

— А вот и сдалась. И не только французам, но и другим народам. После образования Северного Союза, евро-американского прообраза нынешней Земной Конфедерации, национальные правительства потеряли значительную часть своих полномочий и многие страны стали нуждаться в более устойчивых символах национальной государственности, нежели выборные институты власти. Мы, французы, поняли это в числе первых и, пожалуй, немного перестарались, восстанавливая монархию только как символ. Наши короли не имеют практически никаких полномочий, по сути дела, они являются лишь наследственными управляющими Лувра и Версаля. Зато живут, надо сказать, на широкую ногу. Это всё Хитрец Анри, он же Генрих Девятый, который жил в двадцать третьем веке. Он уговорил парламент принять специальный закон о королевском налоге с дворянства — дескать, должна же аристократия, пусть и символически, поддерживать свою опору, монархию. Размер королевского налога действительно небольшой — в процентном отношении, разумеется. К тому же дело это сугубо добровольное: не хочешь платить — отрекайся от титула, и всё; некоторые владельцы крупных состояний тогда так и поступили. Но Хитрец Анри смотрел в будущее; он предвидел, что многие освоенные планеты изберут монархическую форму правления, а значит для бизнесменов, ведущих с ними дела, иметь дворянский титул будет вопросом не только престижа, но и выгоды. Так оно, собственно, и получилось. В результате французская королевская семья стала одной из богатейших на Земле.

Я ухмыльнулся, оценив по достоинству проницательность Генриха Девятого, Хитреца Анри.

— Небось, ты тоже аристократ?

— Мой отец граф, а я, стало быть, виконт, — невозмутимо ответил Морис. — Но мы не кичимся этим, потому как не принадлежим к новоявленной знати. Мой предок по мужской линии был произведён в рыцари ещё во времена Людовика Святого.

— Внушительная родословная! — сказал я, отдавая должное десяткам поколений его предков. — Так что ж это выходит? На Земле тридцать второго века большинство стран — монархии?

— По всей Земле — нет, но в Европе почти все страны — конституционные монархии. Остальные шесть или семь, точно не помню, нужно подсчитать… — Он начал разгибать пальцы, а потом махнул рукой: — Ай, ну их к чёрту! В общем, эти страны тоже пытались обзавестись королями, но из-за отсутствия каких-либо традиций не преуспели в своём начинании. Исключение представляют швейцарцы и исландцы, которые всегда были верными приверженцами республиканского строя. Они жуткие консерваторы… Кстати, насчёт Швейцарии. У нас в Альпах есть домик, который почти всё время пустует. Если сейчас там никто не живёт, мы можем обосноваться в нём до нашей полной легализации.

— Хорошая идея, — сказал я. — Замётано.

Морис обвёл взглядом окрестности и наконец задал вопрос, которого я ждал с самого начала:

— Между прочим, что мы здесь делаем?

— Страхуемся. Вернее, перестраховываемся. Я жду, не появится ли «хвост».

— Твой отец сказал, что за нами не следят.

— Думаю, он не ошибся. Но чем чёрт не шутит. Хотя за перемещениями адептов проследить невозможно, тем не менее… Боюсь, у меня развивается паранойя.