Рубеж - Марина и Сергей Дяченко

За минувшие несколько дней лицо его почернело, будто земля. Был бы у сотника чуб – побелел бы, как у старого деда, да только Логинов чуб давно поредел да сошел на нет, и сверкающая лысина теперь потемнела тоже – как старая деревяшка.

Недобрые дела творятся. Жуткие, невиданные дела, не иначе, скоро Страшный суд!

Когда хлопцы прошлись по замку Дикого Пана; когда увидели там все, да припомнили, как пропадали на хуторах то девка-сирота, то младень. Как списывали все на волков, на хапунов, на дикого зверя – а зверь был пострашнее медведя, похуже хапуна, на двух ногах ходил зверь, по-пански одевался, и служили ему не упыри – люди ему служили!

Хотя и упыряка сыскался-таки один. В подземелье нашли, над свежим трупом странного какого-то старца – или не старца? – седого, длинноволосого, в золотых перстнях. Смердел упыряка, а все одно Тараса Бульбенка чуть не задушил! Порубали его на части – а все равно шевелился!

Навидались всякого сотниковы хлопцы – но после того, что в замке увидели, словно ума лишились. Если кто из сердюков Дикого Пана и уцелел – порубали, порезали, голыми руками порвали.

Всю власть пришлось употребить сотнику Логину, чтобы сохранить в живых хотя бы главных душегубов – окаянного жида Юдку, что командовал резней в Гонтовом Яре, да еще того иноземного супостата, что рубился как чорт, что залил чужой кровью ступени, ведущие к Дикому Пану…

Логин едва удержал стон. Не ему, зацному сотнику, скулить ровно бабе, Яринку все одно не вернешь. И добро бы похоронить по-христиански! Нет, утащил чорт Мацапура в свою преисподнюю, живьем утащил родную дочь, попы глаза воротят, не хотят служить за упокой души, потому как душа неизвестно где оказалась; скорее всего – в пекле.

Долго искали Яринку. Хведир Еноха, окуляры нацепив, весь замок обшарил. Думал, может, затаилась где? Не поддалась?

Хороший хлопец Хведир. Хоть и не черкас, не чета братьям. За окулярами глаза прятал – мокрые они были, глаза-то…

* * *

Логин понял, что давно не смотрит на иконы, – стоит посреди комнаты, вперившись в голую стену, и кулаки сжимаются сами собой, а во одном – вроде бы мелкий камень.

Сотник с трудом разжал руку.

Медальон. Обрывок цепочки свисает из кулака. Откуда? А, то на шее у супостата этого, Рио, колдовская вещь была, приметная! Когда обезоружили Юдку с иноземцем да скрутили… Жид, хоть и подраненный, – щерится, а пан Рио смотрит холодно, по-рыбьи, будто и не ему на кол садиться!

Логин сам не помнил, как сорвал ведьмачью цацку. Бросить оземь – рука не послушалась. И верно! Негоже такими вещами разбрасываться – а отдать кузнецу, пусть сплющит, пусть в горниле спалит нечистое золото…

– Пане сотнику?! – робко, от дверей.

– Ты, Ондрий?

– Все готово, пан сотник! Волов запрягли, две пали выстругали – из осины. Хорошие пали. Пану Юдке и пану Рио удобно будет!

Сотник стиснул зубы.

По-хорошему, не надо бы так торопиться. Да только жжет душа, душно. И панихиду по Яринке служить не хотят. И до Мацапуры, чорта, волчьего выкормыша, не дотянуться. Так хоть этих на палю надеть!

– Хорошо, Ондрий. Собирай народ!

Есаул поклонился и вышел; сотник с удивлением посмотрел на собственную руку. Вроде убирал он медальон за пояс? А вот он, лежит, золотенький, и неведомо, что в нем за сила.

Неохотно поддалась золотая крышечка. И верно, вражья цацка: на золотой подушечке, гляди-ка – оса!..

Свет дрогнул перед глазами Логина. Вроде дымом потянуло… нет, цветами. Густым осенним запахом, чернобривцами.

И вроде застонал кто-то. Яринка?!

Сгинь, бесовское наваждение! К кузнецу! Сегодня же – к кузнецу!