Ричард Длинные Руки - герцог - Гай Юлий Орловский

Небо раскололось с гневным грохотом. Они застыли, и весь мир застыл, время остановилось, а у меня перед лицом замерла в полете красивая ночная бабочка, толстая и мохнатая.

На землю пал широкий луч слепящего света, вышел Михаил, крылья за спиной встопорщены, готовые к взлету, а сам он быстро шагнул вперед и вытянул перед собой руку ладонью вперед.

– Остановись!

Я натянул повод, Бобик оскалил зубы и злобно зарычал. Глаза стали багровыми, шерсть поднялась, я с беспокойством увидел, как под гладкой шерстью впервые вздулись рельефные мускулы. Даже когти удлинились, и когда провел лапой по твердой, как камень, земле, там заскрежетало и остались глубокие царапины.

– Придержи пса, – сказал Михаил бесстрастно. – Иначе придержу его сам…

– Бобик, – сказал я строго, – сидеть!.. Вот так. Это невкусное, понял?.. Я слушаю тебя, Михаил.

Михаил коротко усмехнулся:

– Как гордо… Последний, кто со мной так говорил, был Сатана.

– На что намекаешь? – спросил я. – Или запугиваешь?.. Мелковато, Михаил.

Он покачал головой.

– Зачем запугивать? Ты сам прекрасно понимаешь, моя мощь безмерна. Могу поднять вон ту гору… или весь хребет одним пальцем и обрушить на тебя. От такого у тебя нет защиты, не так ли?

Я сказал с вызовом:

– Очень хочется?

Он ответил ровно:

– При чем здесь я?

– Вот именно, – сказал я зло. – Хочется, вижу. Весь кипишь, хотя и фараонишь. Сильный не стал бы похваляться своими возможностями. А ты мелковат!

Злость расшатывает меня внутри, понимаю же, что с таким нельзя задираться, а вот удержаться не могу. Если получил оплеуху, даю сдачи, а пьяный дурак передо мной или светлый ангел – все равно.

Он вперил в меня сверкающий взор, я ощутил жар, но не отвел взгляда.

– И все-таки помни, смертный, – сказал он с нажимом, – свое место. И не забывай, твои возможности… невелики.

Я сказал зло:

– Побольше твоих! Подумаешь, горный хребет поднять… Ты это сделаешь, если тебе так велит Творец! А сам по себе не сдвинешь и волосок на усике муравья. Мне же позволения не требуется, ты это помнишь?

– Помню, – ответил он сухо, мне почудилось в его голосе сильнейшее раздражение, – потому не останавливаю. Но зато напоминаю и… запрещаю туда идти!

– Почему?

Он стиснул челюсти, я с удивлением увидел, как заиграли под огненной кожей тугие желваки.

– Потому что Господь, – сказал он с нажимом, – создал и тот мир! Они и его создания!

– Это я уже слышал.

– И потому Господь, – сказал он еще раздраженнее, – не желает, чтобы тому миру повредили!..

Я спросило мрачно:

– Почему?

– Потому что тот мир, – сказал он зло, – тоже хорош! У него свои законы, свои ценности, свои обычаи, свои дороги. Он отделился от этого, не погиб и… продолжает развиваться.

Я вскрикнул:

– Существа из того мира уже вторгались в наш!.. Сколько уничтожено скота, сколько убито ими невинных людей?

Он сказал сухо:

– Семьдесят две коровы, триста четырнадцать овец, двести семнадцать собак, восемьдесят три свиньи, двадцать мужчин, три женщины и восьмеро детей…

– Вот видишь! – сказал я. – Или для тебя это только статистика?.. Не-е-е-ет, для меня это люди. Мои люди. И никакой иномирной твари я не позволю нападать на людей, даже будь она занесена в Красную книгу!..

Свет от его фигуры полыхнул так ярко, что я некоторое время видел только ослепительное сияние, лишь через минуту сумел увидеть человеческие очертания с растопыренными крыльями.

Голос Михаила прогремел мощно и обрекающее:

– А знаешь ли ты, если переступишь черту Света и Тьмы и на этот раз, то уже не будет возврата? Ты останешься там навсегда!

Я признался с дрожью в голосе:

– Честно говоря, не знал.

– Ты хоть понял, почему всякий раз Границу пересекаешь с меньшими усилиями?

Я покачал головой:

– Нет.

– В тебе все меньше света, – произнес он с печалью. – Перейдешь сейчас – погаснут последние остатки. И ты навсегда останешься там. В Темном Мире. Он станет твоим навеки.

Я пробормотал растерянно:

– Этого я не знал.

– Потому я и открыл тебе, что тебя ждет.

Он говорил почти с сочувствием, хотя так и могло быть, он же видит мое исказившееся лицо, это тот миг, когда я не могу скрывать свои мысли и чувства, а мне сейчас очень хреново, я хотел бы оставаться хорошим и творить добрые дела, но так, чтобы не прищемить и пальчик и чтоб не испачкать даже туфли, сейчас же что-то сразу расхотелось приносить человечеству такую жертву.

После тяжелой паузы я пробормотал раздавленно:

– В конце концов, сколько бы их сюда ни проникло… все равно перебьют. Лорды спохватятся, соберут армии, дадут два-три кровопролитных сражения. Вся эта нечисть все равно отступит…

Он кивнул, голос прозвучал уже доброжелательно:

– Ты прав. Кроме того, ты же помнишь, Господь завещал вам не только справедливость, но и милосердие! А ты замыслил просто ужасную вещь. Ужасную.

Я опустил голову, сердце стучит отчаянно, в груди появилась и начала нарастать боль.

– Ты прав, – прошептал я. – Милосердия в мире должно быть больше. С каждым годом, с каждым веком… Нравы должны смягчаться, и когда-то насилие вообще исчезнет из мира…

Свет вспыхнул ярко, будто передо мной взорвалась сверхновая, ввысь взметнулся рассыпающий искры факел чистого огня, донесся удаляющийся голос:

– Ты принял верное решение, человек!.. Господь будет доволен.

Я проводил его взглядом, огляделся, граф Гатер все в той же позе с полуоткрытым ртом и поднятой рукой, у графа Стерлинга весело-глупое выражение лица…

Они медленно зашевелились, бабочка часто-часто замахала крыльями и умчалась, даже не заметив, что время застывало. Я сжал челюсти и сказал себе люто, что ненавижу, я гад, я всех порву, напьюсь свежей крови, мне надо в тот мир, потому что я такой же темный, злой и весь пропитан ненавистью…

Сбоку тревожно зарычал Бобик, арбогастр беспокойно переступил с ноги на ногу.

Я сказал хриплым от ненависти голосом:

– Я свой!.. Только я тоже из ада… Сейчас…

Граф Стерлинг договорил:

– …пойду с вами! Обязательно пойду! Иначе это будет…