Военный врач. Хирургия на линии фронта - Дэвид Нотт

В 1978 году я переехал в Манчестер, где меня ждали три года клинической части обучения. Если до этого мы изучали анатомию и работали с трупами, теперь нас учили определять, что с человеком не так, осматривать пациентов, расспрашивать о симптомах и ставить диагноз.

Годы клинической подготовки принесли мне огромное удовольствие. Мне нравилось общаться с пациентами, знакомиться лично с каждым из них, а не только с их болезнью. Вместе с тем не все проходило гладко. На первой практике в хирургии я познакомился в палате с одной пациенткой. Она была чудесной, и каждый день я с нетерпением ждал встречи, внимательно следя за процессом ее лечения. У нее был рак легких, и ей требовалась пневмоэктомия^[19]. Мы с ней настолько сблизились, что я попросил консультанта разрешить мне присутствовать на операции.

Когда наступил назначенный день, я был взволнован не меньше ее. Впервые мне предстояло оказаться в операционной, если не считать нескольких случаев в детстве с отцом. Я стоял в углу, пока ее готовили и застилали простынями: ее положили на бок, и я зачарованно наблюдал, как на груди делают огромный разрез. Время от времени консультант разрешала мне подойти ближе и заглянуть, демонстративно напоминая, что мне ничего нельзя трогать и, если я как-то помешаю, меня попросят уйти.

Примерно через два часа после начала операции хирург выругалась. Я с ужасом наблюдал, как из груди женщины на пол хлынула кровь. Атмосфера в операционной резко изменилась – помещение наполнил безликий холод. Началась паника; казалось, все перешли на крик. Мне велели уйти. Поскольку делать больше было нечего, я отправился домой.

На следующий день я узнал, что та женщина умерла на операционном столе. Случившееся стало для меня огромным потрясением – я по сей день вижу перед собой ее улыбающееся лицо. Впервые в моей жизни умер кто-то, кого я знал.

Это событие сильно повлияло на весь мой первый год клинической подготовки. Я начал сомневаться, по плечам ли мне эмоциональный стресс от потери пациента, которого довелось хорошо узнать. Я стал пропускать лекции и практические занятия и в итоге провалил в конце года экзамен по патологии. Мои мысли были заняты совсем другим. На пересдаче по микробиологии вместо обсуждения бактерий и вирусов мы с экзаменатором поговорили о том, почему я не сдал экзамен с первого раза. За двадцать минут я выложил все свои переживания и, ответив лишь на простенький вопрос по газовой гангрене, к своему удивлению, услышал, что успешно сдал экзамен. Я так и не узнал, почему этот преподаватель отнесся ко мне столь снисходительно, – возможно, он почувствовал, что впереди меня ждут лучшие времена.

Второй год моей клинической подготовки выдался куда более счастливым. Мы прошли пять двухмесячных практик по различным специальностям, и больше всего мне понравились два месяца, проведенные в акушерском отделении больницы Халл. Будучи студентом-медиком, я всегда относился к дипломированным врачам с благоговением: они казались мне людьми совершенно другого класса, до которых мне было еще далеко, и все они выглядели довольно грозно. В Халле же я повстречал чудесного старшего интерна Кэролайн Брум. Она была очень веселой и непринужденной, то и дело смешила пациентов, и рядом с ней было невероятно легко и приятно находиться – тогда-то я и понял, каким должен быть врач. Дело не только в осмотре пациентов и составлении их истории болезни – необходимо установить человеческий контакт. Она многому меня научила во врачебном деле, в том числе и тому, что в медицине нужны не только сухие знания, но и сочувствие и чувство юмора.

Во время той практики мы освоили искусство акушерства. Я лично принял роды у двадцати семи женщин и несколько раз провел эпизиотомию – так называется небольшой надрез промежности и задней стенки влагалища для предупреждения более серьезных разрывов во время родов.