Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

обувщикам навстречу, он стоял в черном высоком шерстяном колпаке. Длинные волосы вились из-под колпака пышными завитками, и темные до синевы кудри мешались с кудрями яркой, голубой седины. Его узкий синий кафтан был перехвачен широким малиновым кушаком, а из-под широких распахнутых пол кафтана сверкали радостными, как праздник, узорами толстые шерстяные чулки. Весь он, маленький, коренастый, упругий, казался мягким и легким. Его бородатое лицо, большие, как у верблюжонка, глаза, круглые темные губы – все гостеприимно улыбалось обувщикам, и он словоохотливо заговорил с ними.

После долгих поклонов и добрых пожеланий, как это всегда бывает между людьми разной веры, чтобы убедиться во взаимном расположении, обувщики спросили о караванах из Индии.

Левон насторожил ухо.

Армянин, не таясь, попросту признался:

– Я сам видел первые два каравана.

– Два? И велики?

– По сотне верблюдов.

– Ну, не так велики! – успокоился один обувщик.

– У нас ходят и по тысяче! – гордясь перед чужеземцем размахом самаркандской торговли, воскликнул другой.

– Невелики-то невелики, да и товар таков.

– Каков? Кожи ведь!

– Кожи? Из Индии?

– А что?

– Откуда ж там кожи? Никогда Индия кожи не вывозила; сама брала.

– Это верно! – переглянулись купцы. – Об индийских кожах слыхивать не приходилось.

– Да их там и не было! Мы же ей через Хорезм закупали, – восклицал армянин, – еще отцы наши. А я за ними до Волги, даже до Москвы езжу.

Армянина явно разморила лихорадка, а может быть, и кумыс.

– А что ж везут?

– Шелк.

– Шелк?

– В Индии ведь теперь лет на сто о шелках забудут: до шелков ли ей! Вот и вывозят. Здесь сбывать.

– У нас свои есть.

– Свои теперь задаром никто брать не станет: вы индийских шелков разве не видели?

– Видывать-то видывали, да цена-то на них – не приступишься.

– Ну, теперь только бери. Даровое не жалко.

Обувщики снова переглянулись; каждый подумывал, не встретить ли на полпути такой караван да и перекупить. А где достать денег? Да и выжидать придется, пока цена станет. До году выжидать. И то, если взять весь товар, тогда можно цену удержать, иначе расчета нет…

Головы их быстро работали, а языки говорили что-то совсем другое.

– Так вы ведь обувщики! – сказал армянин, разгадав их мысли, заслоненные водопадом слов.

– А что?

– А кожевенники у вас богаты товаром?

– Откуда? В прежние-то разы вы сами привозили кожу.

– Кожу? Кожу-то я везу, да я еще и у вас прикупил бы.

– Почем? – замерли обувщики.

– А какая у вас цена?

– Стояла по пятьдесят, да кончилась.

– Я взял бы хоть по семьдесят. Сколько бы ни было!

Обувщикам показалось, что снится им сон.

– Зачем?

– Ваш государь скоро пойдет в новый поход.

– Слух такой был. Сегодня с утра у него в саду послов принимали, а после совет собрался.

– Войскам, что из Индии шли, приказано остановиться. Тем, что до Аму дошли, велено через реку не переправляться. Тем, что дошли до Бухары, стоять в Бухаре. Остальным – остановиться там, где находятся.

– Верно. Из тех, что с повелителем сюда дошли, никого не распускают. Это похоже на новый поход.

– А кожи при чем? – любопытствовал другой обувщик.

– Ежели новый поход, понадобится новая обужа на всех. Так? – рассуждал совсем разомлевший армянин и сам отвечал: – Так! Ежели остановлены в Балхе, значит поход не на север пойдет? Так? Так! А ежели не на север, придется обойтись той кожей, какая есть под рукой. Так? Так! Ведь босыми пятками вашим воинам сверкать негоже? Нет, негоже! А значит, сколько за нее ни спроси, возьмут. Так? Вот и цена!

– Такой не было!

– Такого и войска не было. Оно с каждым походом растет. Как русские поют: одного ордынца разрубишь, два ордынца встают. Теперь у вашего государя такая сила, что стой она без войны, она все ваше царство съест. Теперь ей надо без передыха воевать. Без передыха на чужой хлеб нападать. А чтобы ей идти, ей обужа нужна, а на обужу – кожа. Так?

Узнав о словах армянина, каждый попытался сохранить их для одного себя, втайне. Но мгновенье спустя знали уже все: на кожу будет небывалый спрос, а по спросу – и цена.

Осторожные обувщики и шорники припрятали свои скудные кожевенные запасы. Башмачники припрятали туфли и сапоги, оставив на полках и ковриках только каблуки и набойки, да и на эту мелочь оживился спрос.

Днем Геворк Пушок сколько ни толкался по тесным базарным переулкам, ни в лавках, ни в караван-сараях уже не видел он ни клочка кожи. И душа его возликовала, хотя и скрывал он ликование и нетерпение на своем лице.

Забрел он в караван-сарай и к Мулло Камару.

Мулло Камар вежливо подвинулся на своей истертой коже, но Пушок побрезговал на нее садиться, присел на корточках и, будто невзначай, спросил:

– Не слыхали, не продает ли кто кож?

– Кож?

– Нет ли где продажных?

– А цена?

– Прижимать не стану.

– Да и не прижмешь. Сам бы взял, да нету.

– А почем бы взяли?

– У кого товар, у того и цена! – развел руками Мулло Камар.

– Семьдесят.

– Пятьдесят можно дать.

– По пятьдесят вчера было.

– А товару много?

Армянин объявил:

– Тридцать пять верблюдов.

– Он здесь? – оживился Мулло Камар.

– Нет, за городом.

– Как за глаза цену давать? По пятьдесят взял бы.

– Кожи ордынские.

– Из Бухары-то?

– В Бухаре лежали, а завезены с Волги. Сам за ними ездил.

– На самую Волгу?

– И до Москвы доезжал.

– Больше пятидесяти цены не было. Днем по пятнадцать брали.

– Ловко кто-то закупку провел.

– Ловко! – согласился Мулло Камар.

– Однако по городу кое-кто придержал! – забывая о своих интересах, не без злорадства похвастал Пушок своими сведениями.

– Каждый спешил продать; кто станет прятать? – насторожился Мулло Камар.

– Саблю знаете?

– Саблю? – переспросил оторопевший Мулло Камар и, чтобы скрыть тревогу, сделал вид, что с усилием припоминает: – Сабля… Сабля…

– Который дратвой…

– А что?

– Пятьдесят кип из покупки отобрал наилучших и велел припрятать.

– Кому ж это велел?

– Одному армянину.

– Ну, едва ли…

Пушку показалось обидным, что какой-то серенький торгаш не доверяет его осведомленности.

– Я-то знаю: его приказчик Дереник…

– Путает что-нибудь.

– Сам же он отвез к нему на двор.

И вдруг по просиявшему лицу Мулло Камара Пушок понял: не следовало бы говорить того, что сказано; того, что по молодости доверено Дереником Геворку Пушку как соотечественнику; да и свой товар не так легко сбывать, если по базару пойдет слух, что в городе есть непроданные кожи…

– Лихорадка замучила! – вытер внезапно вспотевший лоб армянин. – Вот я и разговорился. Да вам-то я верю: вы человек тихий.

– А зачем шуметь? Базар шумит, а купцу надо помалкивать.

– Опять лихорадка! Пойду полежу! – И Пушок пошел, обмахиваясь влажным платочком.

А Мулло Камар, сидя на истертой козьей шкуре,