Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Петрович Бородин

– А! – удивился Левон. – Чего сидишь?

– Шел мимо. Жарко. Отдыхаю.

– Вижу, богаче не стал.

– При такой духоте в дырявом легче. Что нового?

– Ничего достойного.

– Новые гости у вас есть?

– На то и караван-сарай.

– Откуда?

– С торговых дорог.

Левон отвернулся, собираясь уйти во двор.

Приказчик достал пару грошей, похожих на сплюснутые катышки:

– Нашел по дороге, не знаю, куда деть?

Левон подставил ладонь:

– Дай посмотрю.

Перекатывая жалкие черные гроши с ладони на ладонь, Левон пожаловался:

– Вчера прибыл один с Бухары, да скуп.

– А что говорит?

– Насчет чего?

– Караваны туда не приходили?

– Караваны-то?

– Да-да, караваны.

– Какие?

– Из Индии.

– Ах, караваны? И, милый мой, сколько их идет со всех сторон во все стороны. Идут, идут. Один отсюда, другие оттуда. Под звон караванов один самаркандский певец песни поет, как под звон струн, с рассвета до ночи. Тем и кормится. Прислушайся-ка: звенят, несмолкаемо, звенят и звенят, идут и идут. Тем и кормится!

– Певец-то?

– Да и народ.

– Верно. Теперь караванов много.

– В том-то и дело.

– Ну и что ж?

– Певец вот кормится, а нам что? Какая от них польза? Остается одно: двор подметать.

И опять Левон, взявшись за веник, помыкнулся уйти прочь от ворот. Но приказчик опять удержал его:

– А у меня еще одна находка! – и показал медную полушку.

Левон волосатым пальцем прошмыгнул под усами:

– Невелика…

– Как сказать!..

– Да как ни говори!

– А есть?

– Смотря по деньгам.

– Удвоим.

– Должны бы быть.

– От самого слышал?

– Не со мной разговаривал: однако так и есть.

– И много?

– Не считал.

– А если прибавить?

– Врать не буду.

– А чего везут?

– Не глядел.

– Прибавлю!

– Из твоего доверия выйду, если скажу.

– Не надо. Бери свое.

– Спасибо. Наведывайся.

На том и расстались.

Но пока тянулся этот разговор, лавочник по прозвищу Сабля открыл свою темную, глубокую, тесную, как щель, лавчонку, где торговал пучками вощеной дратвы, варом и всякой сапожной мелочью.

Сев с краю от своих товаров, он под коврик позади себя поставил плоский сундучок и прикрыл его, чтоб в глаза не бросалось.

Мимо шли покупатели с яркими либо линялыми узелками, куда увязаны были их покупки.

Провели из темницы узников, закованных в цепи, почти нагих, изможденных, обросших клочьями диких волос. Их сопровождал страж; в желтые долбленые тыквы они собирали подаяния, принимая их руками, изукрашенными драгоценными кольцами. Это были родичи кочевого лукавого хана, лет за десять до того казненного по приказу Тимура. В снисхождение к их царственной крови, как к потомкам Чингиза, Тимур дозволил им в добавок к скудной темничной еде собирать подаяния на самаркандском базаре и оставил им на пальцах редчайшие алмазы и лалы, дабы своим видом напоминали они народу о победах Тимура и о том, что Тимур не жаден на чужое достояние, но щедр и снисходителен.

Сабля бросил им старый позеленевший грош и отвернулся, уловив кислый тюремный запах.

Дервиш, проходя мимо, протянул гнусавым напевом:

– Двое больших мусульман смутились духом…

– Бог с ними! Мы им поможем!.. – ответил Сабля и ничего не бросил дервишу, да тот и не протягивал ему своей чаши. Дервиш деловито направился вглубь кожевенных рядов и там подошел к Мулло Фаизу:

– Во имя Бога милостивого, милосердного…

– Бог поможет, а я с утра…

– Щедрость украшает мусульманина.

– Излишняя красота обременяет! – рассердился Мулло Фаиз, которому сейчас было не до богоугодных дел.

– Два каравана в Бухаре!

Мулло Фаиз насторожился:

– Я всегда щедр во имя божие.

Дервиш протянул ему чашу. Медь глухо ударилась о широкое дно.

Дервиш быстро выплеснул полушку обратно на ковер Мулло Фаизу:

– Помолюсь о ниспослании истинной милости творцам истинной щедрости. Деньги подобны зернам пшеницы: чем гуще посев, тем изобильнее жатва.

– Была бы земля плодородна!

– Она вся вспахана, обильно полита, озарена сиянием Бога истинного, милосердного…

Кто слышал слова дервиша со стороны, казалось, он занят набожным, нескончаемым славословием Бога – напев его звучал для всякого так привычно, что в слова этого напева уже давно никто не вникал.

Мулло Фаиз не без сомнения всыпал в чашу сразу три гроша.

– Мало.

– Верное дело?

– Мало посеешь – пожалеешь, когда жатве настанет время. Сокрушение иссушит душу твою, и воскликнешь: о, если б вложил я, смертный, каплю солнца в ниву сию, ныне взял бы я урожай золотой пшеницы.

– В самом деле?

– И то мало.

Но отдать серебряную теньгу Мулло Фаиз поскупился. Нехотя он бросил дервишу одну беленькую – четверть теньги.

– Два каравана из Индии.

– Если только это…

И рука Мулло Фаиза потянулась было всунуться в чашу за своим серебром. Но дервиш отвел чашу от протянутой руки в сторону:

– Беседуем мы о золотом посеве, а ты и единое зерно норовишь с корнем выдернуть!

– Но это мне уже известно!..

– Число знаешь?

– Без обмана?

– Как милосердие божие…

– Ну?

– Два по сту.

– А товар?

– Один корыстолюбец тщился с одного зерна пожать два урожая за един год. Но Бог милостивый, милосердный…

– Охо! До урожая-то сеятель исчахнет от нужды, да от…

– Виден человек начитанный в книгах. Однако сеятели, хирея в нужде, доживают до урожая: иначе кто собрал бы урожай с полей, коим милостивый…

Поеживаясь и не заботясь о своей осанке, Мулло Фаиз достал еще одну беленькую, но, прежде чем расстаться с ней, переспросил:

– Еще неизвестно, годно ли сие зерно для моей, для моей, Мулло Фаиза, нивы…

– Клади!

Рука Мулло Фаиза сразу ослабела, беленькая капелька серебра выкатилась из ладони, но чаша дервиша своевременно оказалась на ее пути. Округлившиеся глаза Мулло Фаиза приблизились к носу дервиша.

– Смотри, святой брат! Неужели кожи?

– Мало жертвуешь.

– Э! От твоих слов сундук мой не тяжелеет, а…

– А без моих слов он вовсе рассыпался бы.

– Молись за меня! – И Мулло Фаиз, чтобы скорее отвязаться от дервиша, подкинул ему еще несколько подвернувшихся грошей, не заметив, что с ними попали и еще две серебряные капельки.

Мулло Фаиз, растерянно озираясь, еще не успев сообразить, с чего начинать спасение своих сундуков, заметил приказчика, скромно присевшего в сторонке.

– Ну?

Приказчик не без предосторожностей, чтоб посторонним ушам не услышалось, сообщил:

– Слух верен. Есть караван.

– А что везет?

– Это неизвестно.

– А почем?

– И это неизвестно, ежели неизвестно что…

– А сколько?

– Не говорят.

– Ах, боже мой! – Но гнев Мулло Фаиза не успел войти в оболочку слов, как Мулло Фаиз вдруг понял, что надо спешить, пока весть о таком потоке кожи не дошла до ушей базара. Тогда цены на кожи настолько упадут, что весь склад Мулло Фаиза станет дешевле одной лавчонки сапожника.

– Беги на базар! Слушай, выпытывай, не надо ли кому кож. Из кожи лезь – сбывай