Пилигрим - Тимоти Финдли

— Вы наверняка не помните все подробности своих жизней. Или это возможно?

— Нет, конечно. Вы тоже не помните всех подробностей вашей жизни. Но я помню, кем был, точно так же, как вы или любой другой человек помнит, каким он был в прошлом. Причем со временем воспоминания о прошлых жизнях начинают вытеснять из памяти детские годы жизни настоящей. Я очень мало помню о своем детстве. Я имею в виду детство Пилигрима.

Юнг решил сменить тему.

— Поиски бессмертия… Что подтолкнуло вас начать их?

Пилигрим уставился на Юнга в крайнем изумлении.

— Меня ничего не подталкивало. Вы вообще слушаете когда-нибудь или нет?! — Он встал и окинул комнату взглядом, словно что-то ища. — Неудивительно, что мы все тут сдвинутые… Наши врачи отказываются нас слушать!

Юнг ничего не ответил.

Пилигрим пошел в ванную и вернулся со стаканом воды. Поднес его к губам, запрокинул голову, выпил залпом и швырнул стакан на пол.

Юнг не шелохнулся.

— Вы видели, как я выпил воду, — сказал Пилигрим. — Вы меня видели. Но стакан, в котором она была, разбит. Так? Правда, то есть мой рассказ, и есть вода. Она во мне. А разбитый стакан — ваша реакция на нее. Точно так же говорил Заратустра! С таким же успехом…

Пилигрим откинулся на спинку кресла и промокнул губы желтым носовым платком, скатав его затем в шарик.

Юнг помолчал немного, потом спросил:

— Скажите, а кем была леди Куотермэн?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Пилигрим не сразу нашелся, что ответить.

— Если вы дадите себе труд подумать, ее имя скажет вам все, — проговорил он наконец.

— Сибил?

— Сивилла, герр доктор Олух! «Сивилла» значит «оракул». Как в Дельфах. Аполлон избрал ее, и она говорила его голосом. Их называли то жрицами, то прорицательницами. В наше время их кличут медиумами.

— Все это я понимаю, — сказал Юнг. — Я просто хотел удостовериться, что выбор имени не был случайным.

— Отнюдь. Ни в коем случае. Имя ей дали боги. Те самые боги, которые призвали ее домой.

— Ясно.

Они оба ненормальные.

Некоторое время сидели молча: Юнг — на подоконнике, Пилигрим — в кресле, комкая в руке носовой платок.

— Сибил умерла, мистер Пилигрим. Как и все смертные. Она была просто человеком.

— Это вы так думаете.

— Да, я так думаю. — Юнг помедлил немного и спросил: — Она, как и вы, жила вечно?

Голос его был почти лишен интонаций. Так священник мог бы говорить с кающимся грешником — спокойно и без эмоций.

Пилигрим вцепился в плстеную ручку кресла.

— Не так долго.

— А ее смерть? Вы видите какой-то смысл в том, что она умерла?

Пилигрим подался вперед.

— Возможио, боги покидают нас, и смерть — их прощальный подарок.

Юнг моргнул и отвел глаза.

Этот человек мучился от неподдельной боли. Нестерпимой боли. Юнг поймал ссбя на мысли: «Ждать так долго…»

Он нахмурился, закрыл блокнот и встал.

— Вы уходите? — спросил Пилигрим.

— Да.

— Не могу сказать, что мне жаль.

Юнг подошел к двери, прихватив по дороге нотную папку и сунув в нее блокнот.

— Мистер Пилигрим! Я от всего сердца хочу вам помочь. Но в данный момент не могу.

Пилигрим ничего не ответил.

Взявшись за дверную ручку, Юнг обернулся и посмотрел на фигуру, озаренную солнцем.

— Ночью мне приснился сон. Вернее, кошмар. Мне снилось, что весь мир охвачен огнем и никто не может его погасить…

Пилигрим уставился на свою руку с зажатым носовым платком.

«Если бы ты понял пророческую природу своего сновидения, тебе все равно никто бы не поверил», — подумал он.

— Сон был таким ужасным — передать не могу! — продолжал Юнг. — Я думал, он никогда не кончится. Это был настоящий ад. Но я нашел способ положить ему конец.

— Да? — Пилигрим сунул носовой платок в карман. — И как же вам это удалось?

— Я проснулся, — ответил Юнг. — Надеюсь, вы последуете моему примеру.

Когда Юнг ушел, Пилигрим застыл без движения.

«Я зверь, — думал он. — Зверь без охотника. И никакой хищник меня не задерет. Пришел бы кто-нибудь с ружьем! Или неведомое чудище вышло бы из лесу и пожрало меня… О боги! Отвернитесь и обратите внимание на кого-нибудь другого! Разлейтесь, реки, и поглотите меня! Или вы, горы, — обвалитесь и погребите меня под собой! Перестань цепляться за меня, жизнь… Отпусти!»

11

Beчepoм девятнадцатого июня Пилигрим послал Форстеру вторую записку.

В первой он писал: «Получил весточку, что вы готовите эвакуацию. Купите карты Швейцарии и Франции. Переведите пятьсот фунтов в Цюрихский банк. П.».

Во второй записке говорилось: «Ежедневные прогулки по закрытому двору за клиникой. Осторожнее с битым стеклом. Возьмите веревочную лестницу. Дату и час сообщу через два дня. Побольше бензина для машины. Путешествие длинное. П.».

В клетке осталось два голубя.

На следующий день, во вторник, двадцатого июня, Пилигрим в белом костюме и с зонтиком — жара стояла невынoсимая — спустился на лифте на первый этаж и позволил вывести себя в «тюремный двор».

Кесслер без умолку болтал об ангелах:

— Вы слышали о девяти уровнях небесной иерархии, мистер Пилигрим? Поразительно! Там есть серафимы, херувимы, престолы, силы, господства, власти, начала, архангелы и ангелы. Я думаю, вы могли бы стать девятым чином. Я видел ваши крылья, когда вы прибыли.

— Видели, говорите?

— Да, сэр.

— И где же теперь мои крылья?

— Трудно сказать. Очевидно, у меня в голове. Я знаю, что они не настоящие — но дело в том, что они казались реальными. Мне очень хотелось в это верить. Вы никогда не хотели, чтобы что-то нереальное стало реальным? Даже если знали, что эrо невозможно… Как чудесные пейзажи, которые видишь во сне, или ангелы …

— Да, я очень хотел, чтобы нереальное стало реальным. Очень.

— Вот видите! А я что говорю!

Пилигрим улыбнулся. Простодушие Кесслера было неотразимо.

Во дворе гуляло множество пациентов. Некоторых Пилигрим узнал, других — нет. Там был человек, считавший себя собакой, пациент, который утверждал, что съел своих детей, больная, пытавшаяея убить санитарку и напичканная успокоительными настолько, что еле передвигала ногами, и женщина, похожая на хозяйку английского борделя.

Внимание Пилигрима привлекпи две нсзнакомые фигуры. Первый из них высыпал на скатерть горстку песка и теперь усердно считал песчинки. «Neun-tausend-zwеi-und-funfzig, — бормотал он. — Neun-tausend-drei-und-funfzig»(Девять тысяч пятьдесят два, девять тысяч пятьдесят три, нем.). Кучка на столе, казалось, почти не уменьшалась.