Ермак - Борис Алмазов

В политике не бывает ни чужих, ни своих, говорят даже, что не бывает друзей и врагов, а есть выгодные союзники и не выгодные...

В этом смысле Карача хана Кучума был настоящим политиком. В свое время он был царедворцем и приближенным Едигера. Когда Едигер пал, с ним погибли многие его сторонники, не говоря уже о родичах, которые истреблялись поголовно. Карача уцелел. И не просто уцелел, но сохранил должность. Может быть, поэтому история не сохранила его имя. Он был не человек, а должность! Потому должность и стала его именем. И друзья и враги звали его «Карача», и когда произносили это слово, то сразу понимали, кого имеют в виду. А как звали его родители, никто не помнил, да иногда дела его были таковы, что сомневались -а были ли у него родители, не прямо ли из мрака преисподней явился этот человек?

Он был политик. И для него было неважно все: клятвы, обещания, совесть и прочие сильно мешающие «глупости». У Кучума он заслужил доверие своей преданностью — тем, что бестрепетно вырезал всех своих прежних товарищей, с которыми служил у Едигера. Он пользовался особым доверием Бухары как ревностный последователь ислама и насаждал его среди остяков и вогуличей с рвением, достойным всяческой похвалы в мусульманском мире.

Однако Кучум сильно ошибался, видя в льстивом служении Карачи преданность. Карача всегда служил lie ханам, не идее, но себе. И здесь были другие весы, па чаши которых сановник бросал события, факты, судьбы и взвешивал: выгодно или не выгодно.

Как всякий человек, начисто лишенный совести, он был искренен всегда, и его нисколько не смущало, что и каждый последующий момент он отдавал приказ, противоположный предыдущему.

Навстречу казакам были высланы всадники. В ставку Карачи Кольцо прибыл в окружении почетного караула. Сам Карача выехал навстречу отряду и приветствовал атамана со всей почтительностью. Сойдя с коня, он пал ниц и коснулся лбом заснеженной дороги. Кольцо поднял его, багрового от натуги — тучен был сановник, и обнял.

Слуга встал на четвереньки, изображая ступеньку, и Карача поднялся на коня. Разложив объемистый живот на передней луке богатого, украшенного самоцветами седла, он ждал, когда подведут коня атаману. И видя, как тощий молодцеватый Кольцо птицей взлетел, не коснувшись стремени, в седло, одобрительно причмокивал языком.

Он прицокивал и причмокивал, поглядывая на пищали, на страшные бердыши, и, усевшись за дастархан, витиевато и длинно говорил о том, что отныне Карача и Кольцо братья, что он счастлив оказанной чести посещения атаманом его скромной ставки, что он уверен — отныне соединенными усилиями они прогонят узурпатора и похитителя трона Кучума и станут вместе оплотом Государя московского здесь, лицом против Казахской и Ногайской орд.

И надо сказать, Карача говорил искренне. В тот момент над дымящимся блюдом с пловом, за богатым дастарханом, он действительно так думал. У него было уже сосчитано, какой частью Сибирского ханства он станет владеть, когда здесь прочно воцарится Государь московский.

Прижимая жирную руку к груди, всю в многоценных перстнях, он говорил о дружбе и вечном мире.

Казаки ели жирный плов и хмелели без вина, от сытости. Когда все было съедено и выпито, молчаливые, тихие женщины в длинных казакинах и с по-персидски закрытыми лицами быстро убрали дастархан и постелили казакам прямо тут, на полу большой деревянной кибитки, где Карача принимал гостей.

Казаки повалились, кто где сидел, разомлев от еды и тепла. Карача вышел в соседнюю комнату, тут ждал его один из послов, бывших на Карачине-острове.