Атаман - Валерий Поволяев

Через час штурман вновь произнес слова, ставшие для капитана схожими с болью, — он цапнул зубами воздух, стиснул челюсти, приходя в себя, и попросил глухо, чужим голосом:

— Повтори!

— Скорость — ноль!

Шхуна продолжала находиться на траверсе острова Фузан.

В предрассветных сумерках, стараясь не оторваться от надраенного латунного поручня, проложенного между каютами, Семенов, невыспавшийся, с колкой щетиной, проступившей на щеках, постучал в дверь Таскина:

— Открой! Это я!

Таскин не спал, щелкнул вертушкой внутреннего замка.

— Чего-то я перестал слышать твой храп, — сказал атаман. — Понял — не спишь. Решил зайти.

— Какой сон может быть в такой грохот! Вы обратили внимание, что шхуна вертится между волнами, будто флюгер. Туда-сюда, туда-сюда...

— Как пескарь на сковородке. Блевать хочется.

— Не потонуть бы!

— Кому надлежит быть повешенным, тот не потонет.

— Ну и шуточки у вас!

— Не дергайся, не дергайся! Ничего обидного в моих словах нету. Похоже, из-за этого шторма мы прибудем во Владивосток на пару дней позже положенного.

— Пока поводов для беспокойства нет, Григорий Михайлович!

— Это сейчас нет, а через час, когда переговорим с капитаном, появятся. Вот увидишь. Это меня беспокоит.

Таскин поскреб пальцами щетину на лице, приподнял одно плечо и не ответил атаману. В квадратных, мертво закрученных на барашки иллюминаторах ничего не было видно — лишь втекала серая противная сукровица нездорового рассвета да срывающиеся с волн крупные капли дробью лупили в стекла, грозя выбить их. Семенов сел в кресло с жестким бамбуковым подголовником, проговорил недовольно:

— Мы слишком оторвались от Владивостока. Далеко уехали и... надолго. Потеряли контроль над тем, что происходило в Приморье. И все эти... все эти капустные штабс-капитаны с их лукавыми сообщениями, после которых хотелось выпить стакан чаю... Все эти Писаревы — обычные хорьки, едоки денег. Сколько им ни кинь на лапу — все съедят. А что касается России, ее развала, нищеты, болезней, красной заразы, нашего будущего — им на это плевать. Глубоко плевать. И ладно бы только один Писарев — желающих пожрать вволю золотишка на шармачка оказалось слишком много.

— Про Писарева давайте забудем, Григорий Михайлович. Считайте, что этого человека уже нет на свете.

— Правильно. Иуды должны знать, что они нуды, и это — наказуемо.

— Оставаться на зиму во Владивостоке было нельзя. Решение пересидеть эти месяцы в Порт-Артуре — правильное. Во Владивостоке на вас наверняка совершили бы не одно покушение. Чека у красных, надо признать, работает профессионально. — Увидев, что лицо у атамана нервно дернулось, Таскин продолжил безжалостно: — Это во-первых. Во-вторых, власть там все время менялась — в эту зиму и большевики умудрились поверховодить, и монархисты, и жиды с черными флагами, и меньшевики, и мои бывшие коллеги-эсдеки, которые тоже не очень-то жалуют нас с вами, и кадеты, и обыкновенные христопродавцы, ничего, кроме денег и собственного желудка, не признающие...

— К чему ты все это говоришь?

— Да к тому, что заткнуть всякую щелку, из которой лезет гниль, нам все равно не удалось бы. В приморских перипетиях сам черт ногу сломит. А опасностей, опасностей... — Таскин цикнул языком, покрутил головой. — Нет, игра не стоит свечек, как любил говорить мой мудрый дед. Все было сделано правильно. И то, что мы едем... пардон, плывем во Владивосток сейчас — тоже правильно. Вчера было рано, завтра может быть поздно.

— Ладно, убедил, краснобай, умеешь доказательно говорить.

— А еще, Григорий Михайлович, я умею собирать деньги и хранить секреты...

Капитан «Киодо-Мару» продолжал стоять за штурвалом — держался на последнем дыхании.

— Штурман, скорость? — выдохнул он пусто.

Штурман поднял на капитана измученный взгляд:

— Скорость — ноль.

Капитан нашел в себе силы, чтобы похмыкать небрежно:

— Хорошо, что хоть назад не ползем, на ноле стоим...

После девяти часов пути судно все еще находилось на траверсе острова Фузан.

Во время последнего свидания контрразведчики заявили Писареву:

— Вы — молодец, штабс-капитан! Усердие ваше не будет забыто!

Тот ухмыльнулся, щелкнул каблуками, произнес с пафосом:

— Честь имею!

Контрразведчики поморщились: чего-чего, а чести Писарев не имел, старший произнес:

— Вы понимаете, что мы имеем в виду?

Бывший штабс-капитан просиял радостно:

— Так точно!

Это означало, что ему светил приметный пост в правительстве братьев Меркуловых — не на первых, конечно, ролях, а на вторых, но светил. Став же членом правительства, Писарев покажет, на что способен. Об атамане Семенове бывший штабс-капитан старался не думать.

Старший улыбнулся зубасто:

— Возможно, что и по нашей части дельце найдется.

Радость, горячим костром запалившаяся в Писареве, угасла — иметь с контрразведкой дело дальше не хотелось. Он помял пальцами горло, подыскивая нужные слова, но их не было, и Писарев вновь щелкнул каблуками:

— Б-буду рад!

Старший это просек — человеком он был проницательным, улыбнулся более зубасто, сунул руку в карман, достал оттуда пухлый конверт с печатью известного владивостокского банка:

— Это вам — на ресторанные расходы. — И добавил: — В городе появилось много семеновцев, будьте осторожны.

Бывший штабс-капитан об этом знал, с одной стороны, он опасался встречи со своими прежними сослуживцами, а с другой — чего ему опасаться? Опасаться ему нечего — вряд ли Семенов, находясь за тридевятью землями от Владивостока, мог что-либо разгадать.

— Ну и что? Каппелевцы тут тоже появились. А они опаснее семеновцев.

— В отлнчне от последних каппелевцы приехали по КВЖД без оружия. А вот хлопцы вашего патрона, Сергей Артамонович, появились тут вооруженные до зубов. И мозги у них — того... — старший покрутил пальцем у виске, — вначале стреляют, а потом уж задают себе вопрос: надо было стрелять или нет? А Владивосток — город цивильный, от большевиков и коминтерновцев до монархистов, евреев, американцев и китайцев — всех принимает одинаково радушно. Владивостоку дороги все люди, которые имеют капитал. — Старший поднялся, поправил на голове котелок, проверил, достаточно ли низко он опущен (между фетровым низом шляпы и правой бровью должно пролезть ровно два пальца), затем два пальца приложил к виску: — Как вы сказали? Честь имею? Хм. — Старшин хмыкнул в кулак и исчез. Следом исчез и его напарник.

Жить во Владивостоке стало лучше, веселее. В ресторанах не найти свободных столиков, икру в них подавали теперь только в серебряных ведрах, во льду, по три килограмма в каждом ведре — по левую сторону стола знатоки местного этикета ставили ведра с черной икрой, по правую — с нежным красным слабосолом-пятиминуткой — на приготовление такой икры, еще теплой, вынутой из брюха живого лосося, уходило ровно пять минут, передерживать было нельзя.