Жизнь Рембо - Грэм Робб

Попытался Рембо или нет совершить путешествие под знаменем католической церкви, это важный момент в истории исследования Африки. Охота за слоновой костью и религиозные связи предполагают, что он слышал про богатые слонами земли к западу, в двадцати днях от Харара, где слоновая кость, как говорили, была в таком изобилии, что ею пользовались для строительства домов. «Большое озеро» – это озеро Звай в северной части Восточно-Африканской зоны разломов. Жители его пяти островов – коптские христиане и некоторые выжившие почитатели Исиды и Осириса – говорили на своем языке и жили среди развалин средневековых храмов. В монастыре, который существует и по сей день, предположительно хранится Ковчег Завета^[687].

Ковчегом Рембо было стабильное финансовое будущее и надежное противоядие от скуки. Его экспедиции не имели ничего общего с личной славой. Картографирование «совершенно неисследованных регионов» было практическим расширением поэтической мечты школьника, выраженной в «письме ясновидца»: «Он приходит к неведомому, и, когда в своем неистовстве он наконец теряет смысл своих видений, он их видит! И если ему суждено надорваться в своем устремлении к вещам неслыханным и не имеющим названия – придут новые труженики. Они начнут с того уровня, на котором он изнемог!»

Беззаветная преданность Рембо тому, что может оказаться ничем, сильно напоминает неясный и славный «крестный путь», за исключением того, что сейчас составляющая предусматривает шкуры и слоновую кость вместо эстетики и Верлена.

К счастью, существует подробное описание одной из ранних экспедиций Рембо. В мае до конторы докатилась новость, что большое количество шкур накопилось в местечке под названием Бубасса в нескольких днях пути на юг. К 11 июня Рембо был готов двинуться в путь. Верблюды были нагружены, и коллеги Рембо пришли, чтобы проводить его. Барде вспоминал следующую сцену:

«Как раз когда он собрался отправиться в путь во главе своей маленькой процессии, Рембо обернул голову полотенцем как тюрбаном и накинул красное одеяло поверх своей обычной одежды. Он намеревался выдать себя за мусульманина. […]

Разделяя наше веселье по поводу его маскарадного костюма, Рембо согласился с тем, что красное одеяло, которое «овосточило» его европейский костюм, может привлечь грабителей. Но он хотел выглядеть как богатый купец-мусульманин ради престижа предприятия».

Улыбка Рембо пробивается именно в тот момент, когда он начинает исчезать под новым маскарадным костюмом, как солдат в своем клетчатом берете или англичанин в своем десятишиллинговом «цилиндре». Рембо взял отпуск от самого себя. Он проехал верхом через грязные Баб-эль-Салам («Ворота мира») – юго-восточные ворота – мимо лежащих ниц прокаженных, сквозь вонь цивилизованного человечества и отправился в не отмеченные на карте земли.

Возможно, его больше никогда не увидят снова.

Через несколько дней вулканический рельеф превратился в редколесье. Травяные хижины Бубассы появились на краю равнины. Это была самая дальняя точка на юге, которой достигал европеец.

Некто в красном плаще и тюрбане вызвал огромное оживление. Он обрел защиту боко (местного вождя), а также устроил два рынка по обе стороны деревни. Четверым крепким воинам заплатили, чтобы они поддерживали порядок на рынках. «Он был вынужден несколько раз, – говорит Барде, – вмешиваться со своими жандармами, чтобы разогнать драки, поскольку поверженных должны были подвергнуть принятой в таких случаях процедуре кастрации».

Около недели Рембо вел дела с торговцами, прибывшими из очень отдаленных областей. По ночам он спал на грудах влажных шкур. Революционизировав деревенскую экономику, 2 июля он вернулся в Харар, удивляясь, что еще жив, и провел следующие две недели в постели с лихорадкой.

Рембо видел окраину таинственного Огадена – неисследованного региона, который был больше Франции и Бельгии, вместе взятых. Огромная река лежала где-то на юге. В его письмах продолжала появляться новая излюбленная фраза: «Здесь многое предстоит сделать».

Еще выздоравливающий, он писал домой 22 июля, снова в «европейском костюме». Что бы ни думала его мать о нем теперь, по крайней мере, она не могла сказать, что он развлекается: «Я вовсе не забыл про вас. Как я мог? […] Я думаю о вас, и только о вас. Но что я могу рассказать вам о своей работе, которая уже так опротивела мне, и о стране, которую я ненавижу, и так далее, и тому подобное. Что я могу рассказать о том, что я пытался предпринять с такими экстраординарными усилиями и что не принесло мне ничего, кроме лихорадки? […] Но ничего не поделаешь. Я теперь привык ко всему. Я ничего не боюсь».