Вне закона - Овидий Горчаков

На следующее утро, не успел, к счастью, отрядный повар разжечь костер, над Хачинским лесом вновь послышался прерывистый рокот авиамоторов, каждый мощностью свыше тысячи лошадиных сил. К нам пожаловало вчерашнее звено Ю-87. Мы разглядели еще лучше эти одномоторные пикировщики, сеявшие смерть в Испании, Польше, Франции, Советском Союзе. Снизу светло-голубые, сверху зеленые. Носы красные. Под остекленной двухместной кабиной висит двухсоткилограммовая бомба, под каждой плоскостью – еще по две сорокакилограммовые бомбы – подарки для хачинских партизан. А чтобы знали от кого – черные кресты на крыльях, черная свастика на хвостовом оперении.

Снова завыли сирены. Потревоженный лес гудел и содрогался от тяжелых и частых взрывов. С глухим шумом кренились и падали вокруг Городища задумчивые сосны-великаны. Истекая смолой, упорно цеплялись они израненными корнями за вспоротую землю. В огне и грохоте гибли тонкие молодые березки, желтели опаленные кусты дикой малины, чернели от пороховой копоти бледные и грустные лесные цветы – белые и желтые купавки, красные смолянки, ирисы и лютики. Ядовито дымились глубокие черные воронки. Дымились вокруг лагерей, дымились на Хачинском шляхе, на берегах Ухлясти у Горбатого моста. За всю свою долгую жизнь не видел такой бури Хачинский лес. В смертном страхе дрожала земля, дрожал каждый листик, каждая былинка…

Вместе с последним листиком, который, покачиваясь, тихо опустился вдали от последней воронки, на землю нахлынула, заглушая звонкую дрожь воздуха, небывалая, мертвая, многопудовая тишина. Но вот люди в лесу зашевелились. Заиграла бесстрашная «Разлука», зазвучали человеческие голоса, требовательно и настойчиво загремели котелки и ложки. Смерть пронеслась мимо и подстегнула, подзадорила жизнь.

Самсонов прошелся по лагерю, осмотрел ближайшие воронки, выслушал донесения связных и решил:

– Передислоцируемся в новый лагерь. И не только из-за предательства этой мерзавки девчонки. Немецкие пеленгаторы могли засечь координаты нашей рации. Конечно, жаль лагерь, жаль царь-дуба, жаль этого лесного кремля. Но сегодня без потерь обошлось, а завтра могут пристреляться. Наше счастье, что не обозначено Городище на карте. А крепко бомбили, а? Нет худа без добра – эта бомбежка лишний раз докажет Центру, что Самсонов не сидит сложа руки в тылу врага.

Позавтракали, погрузили на подводы нехитрое партизанское имущество, боеприпасы и провиант, выстроились на поляне, встали по команде «смирно», рассчитались по порядку номеров, повернули направо – шагом марш! – зашагали по «аллее смерти», навсегда оставив позади Городище: пустые шалаши с измочаленным сеном и рыжим лапником, золу и навоз, пожелтевшие обрывки оккупационных газет, рваные портянки, простреленную флягу, лопнувшую ось телеги, баранью шкуру и лагерных мух, стволы деревьев со снятой корой, тропинки, плешины и обломанные кусты, кровь и гной на желто-зеленых от риванола бинтах, сломанный черенок лопаты, которой рыли могилы – могилы предателей и рядом могилы Нади и Кузенкова, полуразмытый дождем холмик на могиле Богомаза – неполных два месяца, незабываемых, неповторимых месяца партизанской жизни. Когда я в последний раз оглянулся на Городище, на царь-дуб, мне вдруг невыразимо жалко стало все – от могилы Богомаза до лоскута со следами нагара, ржавчины, щелочи и машинного масла, которым с помощью протирки кто-то из нашей группы чистил винтовку. Когда? Перед Вейно, перед ветринской засадой, перед Ржавкой? Сколько здесь, в старом лагере на Городище, в этом лесном партизанском университете, пережито и передумано! За какие-то неполные два месяца больше, чем за всю мою прошлую жизнь с ее беззаботными радостями и пустячковыми трудностями.