Палач Рима - Роберт Фаббри

Веспасиан молча кивнул в знак согласия. Мимо него провели Ливиллу. Эта гарпия теперь дрожала от страха. Веспасиан проводил ее взглядом, полным ненависти.

— Она заслуживает смерти, дядя, но ее лишь изгонят до конца ее дней на какой-нибудь далекий остров. Никакая мать не убьет собственного ребенка.

— Какой странный день, — виновато вздохнул дядя Гай. — Увы, мне нужно назад, в Сенат. Боюсь, тебе придется еще разок пойти со мной. Приходи, как только передашь Ливиллу Антонии.

— Как скажешь, дядя, — устало отозвался Веспасиан. — Что на этот раз?

— Дело довольно неприятное, но я не знаю, как его избежать, — ответил Гай, качая головой, и вышел вон.

— Ведите ее вот сюда, — произнес Палл, показавшись из- за колонн на дальнем конце атрия. — Госпожа Антония уже ждет ее.

— Спасибо тебе, центурион, теперь я сам. Жди меня снаружи.

С этими словами Веспасиан шагнул вперед и крепко взял Ливиллу за локоть.

Ведя ее за собой, он прошел вслед за Паллом через весь дом, пока они не оказались рядом с дверью, что вела в личную тюрьму Антонии, где когда-то томились Ротек и Сатрий Секунд. Толкнув дверь, Палл зашагал вниз по каменным ступенькам. Поняв, куда ее ведут, Ливилла попыталась сопротивляться, не желая спускаться в темный, сырой, пропитанный запахами испражнений, пота и страха коридор.

— Куда ты меня ведешь? — выкрикнула она, вырываясь из железной хватки Веспасиана.

— Туда, сука, где тебя ждет твоя мать! — прорычал он в ответ, проталкивая Ливиллу в дверь.

Антония поджидала их в низком коридоре рядом с бывшей камерой Ротека.

— То, до чего мы дожили, — сказала она, качая головой и глядя на дочь холодным, пронзительным взглядом, — печалит меня куда больше, нежели тебе дано знать, Ливилла.

— Мама, мама, прошу тебя! — взмолилась та, вырываясь от Веспасиана и, подбежав к Антонии, бросилась ей в ноги и обняла колени. — Прошу тебя, прости меня!

Антония с размаху ударила дочь по изуродованному лицу.

— Простить тебя? Это значит простить ту, что убила собственного мужа, ту, которая, не вмешайся я вовремя, замучила бы до смерти Ценис, которая мне почти как дочь? Ты предлагаешь мне простить ту, которая во имя достижения собственных целей была готова убить собственного сына! И теперь ты просишь меня о прощении?

— Умоляю тебя, мамочка!

— Не смей меня так называть, потаскуха! — взвилась Антония и отшатнулась от дочери. — Между нами больше нет никакой любви и никогда не будет. — С этими словами она распахнула дверь камеры. — Заходи.

Ливилла, скуля, покорно заползла в вонючую каморку. Антония захлопнула за ней дверь и повернула в замке ключ, который затем бросила Паллу.

— Отдаю его тебе на хранение, Палл. Не смей отдавать его мне, даже если я на коленях приползу к тебе за ним. Веспасиан, ты свидетель моему приказу! — властно произнесла Антония и, подтащив к двери табурет, уселась на него.

— Что ты намерена делать, домина? — недоуменно спросил Веспасиан.

Антония сложила на коленях руки.

— То, что должна. Император потерял своего единственного сына только потому, что моя дочь Ливилла была готова сидеть и наблюдать, как ее собственный сын умирает от яда. Я поступлю точно так же. Приноси мне пищу и воду раз в день, Палл. Я буду сидеть здесь и ждать, когда умрет моя собственная дочь.

При этих ее словах из камеры донесся протяжный вопль, а по двери забарабанили кулаки. Веспасиан сделал шаг вперед.

— Но, домина, убийство собственного ребенка идет вразрез со всеми…

Он не договорил. Ему на рот легла ладонь Палла. Управляющий оттащил его от двери. Веспасиан обернулся к нему и не поверил своим глазам: впервые на обычно безмятежном и непроницаемом лице грека был написан гнев.

— Я поступлю так, как ты велишь, домина! — четко и громко произнес Палл, глядя в глаза Веспасиану, после чего повернулся и поволок его вверх по ступенькам. Когда они оказались наверху, Веспасиан оглянулся. Антония сидела, сложив на коленях руки, и смотрела прямо перед собой на закопченную стену. Она как будто не слышала воплей дочери, доносившихся из-за двери камеры.

— Веспасиан! — окликнула его Ценис, подбегая к нему, когда они с Паллом вернулись в атрий. — Что происходит?

Он обнял любимую за плечи и зарылся лицом в ее волосы.

— Демонстрация силы воли твоей хозяйки. Она только что вынесла смертный приговор собственной дочери и теперь решила выступить в роли палача.

Он отпустил Ценис и несколько раз ткнул пальцем в сторону, откуда теперь доносились истеричные вопли.

— Пусть она ее ненавидит, это ее право, — крикнул он Паллу. — Но как можно такое?

— Ей ничего другого не остается, — ответил Палл, к которому вернулась его былая невозмутимость. — Потому что она знает: если этого не сделать, Тиберий, чести ради, непременно отомстит за сына, причем куда более страшным образом. Клавдий, Калигула, Гемелл — все они умрут, а с их смертью власти лишится и она сама.

— Если это единственный способ удержать власть в Риме, то я лучше вернусь к себе в провинцию.

Ценис посмотрела на него и медленно покачала головой. Крики тем временем продолжились.

— Нет, любовь моя. Ты останешься здесь и научишься у нее силе. Палл прав: если она так не сделает, то Тиберий будет вынужден из соображений чести убить всех остальных своих родственников.

— А почему нет? Калигула мой друг, и я не желаю ему зла. Но я видел, каков он, и точно знаю: не дай нам боги иметь такого императора. Мы бы только выиграли, получи Тиберий свободу выбрать себе самого достойного преемника.

— Ты считаешь, что он так поступит? А если он выберет наихудшего, чтобы на его фоне его самого потом вспоминали как хорошего? Если он выберет тирана?

Веспасиану тотчас вспомнился безумный и капризный старик на Капри, и ответ на вопрос Ценис нашелся у него почти сразу.

— Он выберет тирана, и это будет его веселить, потому что…

Он недоговорил, и по лицу его как будто промелькнуло прозрение. Он облегченно вздохнул.

— То есть, нам лучше иметь такого императора, как Калигула, каким бы распутным тот ни был. По крайней мере, Антония сможет оказывать на него влияние, верно?

— Я тоже склонен так думать. Именно поэтому я не позволю тебе ее переубедить. — Палл высоко поднял ключ от камеры Ливиллы. — Я отдам этот ключ моей хозяйке лишь тогда, когда она исполнит свой долг по отношению к Риму. Так будет лучше для всех нас.

Веспасиан посмотрел на ключ и с ужасом понял: Антония отдала его Паллу, потому что не доверяла себе. Она опасалась, что материнские чувства перевесят чувство