Плачь, Маргарита - Елена Съянова

— Ты еще побудешь у нас? — вздохнула Маргарита.

— Если можно. Я почитаю…

Маргарита застала Роберта в спальне, перед зеркалом, с бутылкой коньяка, уже пустой на треть. Она не испугалась и не огорчилась. Она просто вспомнила, что все это ей теперь предстоит принимать как есть.

— Ты еще любишь меня? — глухо спросил он свое отраженье.

Она не ответила.

— Не думай, я не пью. Это так, чтоб не свалиться опять.

— Я могу тебе помочь?

— Поди сюда.

Она подошла, обняла сзади и принялась, глядя в зеркало, расстегивать ему рубашку.

— Грета… ты можешь страшно потом пожалеть.

— Успокойся. Какой вздор тебя мучает. Я родилась для тебя. Разве ты этого не понял? Просто тебе нужно поправиться. Пойдем в ванную. Я все сделаю как в прошлый раз — тебе будет лучше.

— Грета…

— Знаешь, я была об Адольфе худшего мнения. Он благородный человек. И он любит и ценит тебя.

— Грета… — Он, повернувшись, долго смотрел ей в глаза, морщась, как от боли. Потом сильно встряхнул головой. — Принеси мне рубашку и галстук, пожалуйста. Я поеду к судье.

— Сейчас? — Она не поняла.

— Грета, я хочу сделать официальное заявление о временной амнезии в связи с длительным употреблением алкоголя. Тогда меня, возможно, освободят от ответственности… — Он запнулся. — Но это будет предано огласке. Ты понимаешь меня?

— У тебя в самом деле с памятью?..

— Нет! Нет! С Зендлером я все выдумал! Я прекрасно помню, как обозвал его. Но слова сорвались глупые, и мне стыдно и противно за себя. Тем не менее я буду настаивать на амнезии.

— Почему?

Лей прошелся по комнате, взял было бутылку, но поставил ее.

— Потому что потом я сделаю второе заявление. Я попрошу освободить меня от всех партийных обязанностей в связи с… невозможностью их выполнения.

— А потом? — еле слышно спросила она.

— А потом мы с тобой уедем. Я еще не знаю, как мы будем жить. Еще не решил. Я химик, экономист; у меня диплом юридического факультета. Я летчик, наконец! Родители оставили мне состояние, в котором я до сих пор почти не нуждался… Одним словом…

— Роберт! А ты сможешь так?

— Я хочу, чтобы ты была со мной, а другого выхода не вижу. Я попробую. Я люблю тебя.

— А Руди знает? — Она все еще боялась обрадоваться.

— Я ему говорил. Возможно, когда-нибудь он простит меня. Если ты будешь счастливой. Но вот Эльза…

— Эльза все поймет! Она будет рада! Он вздохнул.

— Главное — нам с твоим братом не рассориться, с остальным справимся как-нибудь.

— Конечно, справимся! — Она обняла его и принялась целовать с жадностью и страстью, постоянно прорывавшейся в ней со зрелой женской силой.

Лей минуту отдавался этим ласкам, закрыв глаза, потом пробормотал что-то насчет галстука и рубашки. Она поняла, что сейчас не нужно возражать. Сейчас ему нужна была помощь.

Он возвратился довольно скоро, часа через полтора, сообщив, что сделал лишь полдела: побывал в суде.

— Но обратной дороги нет, — сказал он Маргарите. — Мне назначат психиатрическую экспертизу, и вообще меня ждет, по-видимому, много такого, что тебе едва ли понравится. Франк, конечно, уже знает и сообщил… Кому он сообщил, не могу точно сказать, но — Боже, сделай так, чтобы не Рудольфу!

Но именно Гессу адвокат фюрера Ганс Франк позвонил прямо из здания мюнхенского муниципального суда, и первыми его словами были:

— Я в растерянности. Лей настаивает на амнезии. Похоже, это серьезно. Кто-то должен его переубедить.

Рудольф поздно вечером заехал к Лею, настроившись на неприятный разговор. Маргарита, приоткрыв дверь спальни, показала ему бесчувственного Роберта, иронически предложив поставить какую-нибудь пластинку.

— Тогда ты мне объясни, что за фантазия весь свет оповещать о своих пороках, — накинулся на нее брат. — Он предупредил тебя о последствиях?

— Да, — отвечала Маргарита, потупившись. — Психиатрическая экспертиза и прочее. Но другого выхода нет.

— Есть. Единственный выход — извиниться!

— Но он ведь не помнит тех слов…

— Другие помнят!

— Другие пусть и извиняются. Гесс попытался взять себя в руки.

— Грета, если вы с ним об этом говорили, пожалуйста, объясни мне разумно, откуда такое странное поведение. Это не похоже на него. Я знаю Роберта! Он практик, он всегда все просчитывает. Он лишен лжепринципов! Наконец, он просто умен! Но сегодня вечером сделал глупость. Почему?

— Он сказал, что если хотя бы раз позволит себе отвечать за то, чего не в состоянии осознать как вину, то… то этим могут воспользоваться и он сделается марионеткой.

Гесс минуты две походил по комнате, размышляя. В словах сестры слышалась какая-то фальшь; но по сути он принимал логику Лея, она была понятна ему. О том же, по-своему, говорил и Гитлер, не желавший ломать внутренние устои человека, на которого в ближайшем будущем рассчитывал опереться.

И все-таки…

— Чувствую, врет девчонка! — сказал он Эльзе, вернувшись домой. — Логично, разумно, но… врет.

— Что ж, если и так, — отвечала она. — Соврать, но спасти мужа и ребенка — это простительно.

Уезжая от Лея, Гесс захватил с собой Ангелику. Он отвел ее к Гитлеру, который не спал, дожидаясь ее возвращения и результатов беседы с Робертом.

— Ладно, — сказал фюрер, выслушав Гесса. — Я прошлой осенью за тебя боялся так же, как теперь — за него. Ты сам видишь — он на пределе. Я не удивлюсь, если снова напишет рапорт об отставке. Вот что меня беспокоит по-настоящему! Пусть ведет себя в этом деле как считает нужным. Ситуацию исправим без него.

Уже ночью Адольф толкнул дверь в комнату Ангелики, и дверь эта оказалась незапертой.

Гели ждала визита и приготовилась. Она понимала, чего потребует дядя, и стиснула зубы, твердо решив вытерпеть все.

— А потом… ты меня отпустишь? — сказала она, когда он молча расстегнул первую пуговицу на ее блузке. — Поклянись?

— Ты любишь его? — глухо спросил он, продолжая расстегивать пуговки.

— Да. Мы поженимся.

— Ты пожалеешь… ты…

Она удержала его руки.

— Поклянись!

— «Отпустишь». А что мне еще остается?

— Нет! Поклянись!

Он рванул на ней блузку, но она снова удержала его руки.

— Поклянись!

— Ладно. Обещаю.

Она не думала, что придется выдержать такое…

Смерть казалась ей облегчением. Она и была уже мертвой, ничего не чувствовала, лишь остатки сознания цеплялись за милое имя Вальтер. Вальтер, Вальтер, спаси меня! Внезапно душившая ее тяжесть отвалилась прочь; холодные руки схватили ее и с силой швырнули на постель. Первого удара она почти не ощутила; второй и третий пришлись в грудь, четвертый — в голову; потом ее снова схватили и приподняли.