Расплата - Геннадий Семенихин

— Я же не в детский садик собрался, а на войну.

— Ты и так на войне, Веня, — усмехнулся грузин. — Но и в авиации, как в любом роде войск, есть фронт и тыл, и пока ты — оружейник по должности, ты — труженик авиационного тыла. Ты подвешиваешь бомбы, заряжаешь пулеметы и пушки для боя. А вот если займешь место погибшего товарища, то сразу станешь в число активных бойцов. Будешь летать в тыл к противнику, бомбить будешь, стрелять будешь.

— Не, — замотал головой Веня, — бомбить фашистский тыл вы с комиссаром эскадрильи будете, а я лишь защищать хвост нашей «шестерки».

— Смотри какой грамотный, — усмехнулся Бакрадзе. — Ну, раз ты такой, пойду свои предложения командиру эскадрильи докладывать.

Так мастер по вооружению, бомбардировочного полка стал стрелком-радистом. Еще в ШМАСе он изучал радиосвязь и оружие, из которого стрелять в воздухе никогда не приходилось. Его «фронтовая академия» была предельно короткой. Три раза слетал он на учебно-тренировочные воздушные стрельбы, чем командир экипажа остался доволен. Потом Вениамину выдали новенький, хорошо отглаженный комбинезон, в какие летом облачались все стрелки-радисты, и на этом все заботы о нем закончились. Кроме командира экипажа Бакрадзе и штурмана Сошникова, никому не было во фронтовой суете дела до сержанта.

Их растрепанный полк вел тяжелую боевую работу. Ежедневно двухмоторные машины поднимались с аэродромов. Сначала с Балбасовского под Оршей, потом со Смоленского и, наконец, с Двоевского, что находился под Вязьмой, куда, отступая, перебазировался полк.

Летчики не успевали сдавать отработанные крупномасштабные карты и взамен получать новые, на которых менялись названия городов, поселков, деревень, рек, и только одно оставалось постоянным — движение на восток, мрачный путь отступления.

В целях для бомбометания не было недостатка. Все дороги и населенные пункты, оставленные нашими войсками, были забиты вражескими автоколоннами, танками, артиллерийскими батареями, и казалось, что сама земля русская стонет под наступающим шагом противника. И все эти цели хорошо были прикрыты с воздуха «мессершмиттами» и «хейнкелями», так что пробиваться к ним, так же как и возвращаться на собственный аэродром, было трудно. Редкие дни выдавались, когда полк не нес боевых потерь. Загорались и падали красавцы СБ, нередко ходившие за линию фронта без прикрытия наших истребителей, а иной раз при возвращении несли на своем борту убитых и раненых членов экипажа и еле-еле приземлялись на взлетно-посадочную полосу. Бывало, что из десятки, летавшей в строю «клин» на задание, назад приходили шесть, а то и пять машин. А штаб фронта требовал бомбить, бомбить и бомбить.

Лишь два дня было предоставлено сержанту Вениамину Якушеву на то, чтобы ознакомиться с кабиной, уяснить, как надо стрелять из «шкаса», когда за хвостом возникнут тонкие силуэты «мессеров» или «Хейнкелей-113». По привычке старого оружейника Веня накануне своего первого боевого вылета на рассвете опробовал пулеметы и радиооборудование кабины. Рано утром, когда стройный щеголеватый лейтенант Бакрадзе в поскрипывающих хромовых сапогах, с шиком сидевших на его ногах, чисто выбритый и даже пахнущий хорошими духами, появился на аэродроме, ему не за что было упрекнуть нового члена экипажа.

— Ну что, сержант, готов ли ты принять боевое крещение на борту нашей «шестерки»? — спросил он несколько высокопарно, всем своим видом и речью стараясь подчеркнуть собственное бесстрашие по отношению к очередному боевому полету как к чему-то самому обыденному, но заслуживающему долгих раздумий и сомнений.

— Так точно, товарищ командир! — гаркнул подчиненный.

— Не кричи! — поморщился Бакрадзе. — Так на ишака орут, если он не хочет подниматься в гору с бидоном мацони. А я тебе все-таки не ишак, а командир нашего корабля. Тренаж на морзянке повторил?

— Так точно, товарищ командир.

— Опять кричишь, — усмехнулся тонкими губами Вано. — Можно подумать, ты Николаю Второму докладываешь, а не скромному командиру экипажа лейтенанту Красной Армии. Залезай в кабину, сейчас пойдем на взлет. Ударим по этим гадам, пока они кофий пьют да утренний марафет наводят. Может быть, на этот раз без сильной зенитки и фашистских истребителей обойдется.

Но он ошибся, добрый веселый Бакрадзе. Им была поставлена задача сбросить бомбы на фашистские колонны, подходившие к Ярцевской переправе. Июльское солнце уже успело подняться высоко, когда десятка СБ, в которой они шли в правом звене на месте крайней правой машины, пересекла линию фронта. Три зеленых туполобых истребителя И-16, сопровождавших их к цели, шли с небольшим превышением, просматривая переднюю сферу. И вдруг сзади, на порядочном удалении от хвоста, Якушев заметил вырастающие точки.

— Командир, — доложил он тотчас же, — нас догоняют чужие самолеты.

— Сколько их? — флегматично запросил Бакрадзе.

— Насчитал девять, — доложил Вениамин, — они, что называется, на носу.

— Багратиону доложили: «Неприятель на носу», а он знаешь что сказал? «Смотря на чьем носу. Если на моем, то это еще далеко». У меня тоже грузинский нос, Веня… Подпусти их метров на двести и только тогда стреляй, дружок. Не раньше.

— Есть, — отчеканил Якушев.

День был жаркий. Капоты моторов на всех СБ отсвечивали ослепительно. Веня вдруг подумал о том, что, если бы не неотвратимость предстоящего воздушного боя, каким бы прекрасным показался ему этот полет. Он все запомнил: и то, как просматривалась с высоты извилистая линия Днепра, и как, то взмывая вверх, то проваливаясь вниз, сопровождавшая их группа «ишачков» осматривала небо. А точки, выраставшие за дюралевыми килями СБ, неотвратимо надвигались, и уже не было никаких сомнений, что это истребители. Только чьи, Якушев еще не знал. А когда истребители приблизились и очертания их носов стали явственными, он потерял всякую надежду на благополучный исход полета. Впереди на шоссе под ними была цель: длинная колонна танков и крытых четырехосных автомашин-фургонов с пехотой.

— Девятка «мессеров» приближается, — доложил Якушев. — Расходятся веером. Четверка на левое звено, пятерка на наше.

— Дай длинную очередь по какому-нибудь. Только учти расстояние и ракурс! — закричал Бакрадзе.

Веня увидел, что один «мессершмитт» из преследовавшей их пятерки отвалил в сторону и заходит теперь им в хвост. На какое-то мгновение фашистский летчик промедлил с открытием огня, и этим воспользовался Якушев. Когда немец находился на расстоянии двухсот, а то и ста метров и отчетливо проектировался в прицеле под самым удобным ракурсом под ноль четверти, Веня нажал гашетку и длинные ручейки пуль проложили дорожку к нему. У самого носа вражеской машины они оборвались, и Якушев не поверил своим глазам. «Мессершмитт» неожиданно клюнул носом голубое пространство, описал геометрически правильный полукруг, ложась на спину, и, одевшись желтым пламенем и черным дымом, ринулся вниз.

— Молодец, ты его сбил! — прокричал Бакрадзе. — Будь осмотрительнее.

Веня не успел ответить. В ту же самую минуту их «шестерка» вся задрожала от носа до хвоста, моторы натужливо завыли и она с крутым углом, теряя высоту, помчалась куда-то вниз. Земля сурово надвинулась, вырастая в своих очертаниях. Домики какого-то села, что было в эту минуту под ними, словно присели на месте, а их «шестерка» вся задрожала снова.