Расплата - Геннадий Семенихин

У Якушева хирурги вытащили из ноги два зазубренных осколка. Он хотел их было выбросить, с брезгливостью сказав при этом: «К черту! Чтобы фрицами и не пахло». Однако Вано Бакрадзе, подпрыгивая на костыле, приблизился к нему и, положив руку на плечо, горячо возразил:

— Нет, ты подожди, кацо. Врага надо уважать.

— Это за какие же доблести? — возмущенно прервал его Якушев. — За то, что он топчет нашу землю, сжигает все на своем пути!

— Нет, дорогой, — как-то печально и спокойно сказал Вано. — Не за это, конечно.

— А за что? — удивился подковылявший к ним Сошников.

Черные глаза грузина яростно блеснули:

— За то, что он сильный враг, черт побери. А вот ты, Якушев, стоишь живой на своей земле и горд оттого, что в страшном бою, от которого, если вспомнишь, мурашки по коже идут, сбил его истребитель, а сам хоть и ранен слегка, но жив. Да еще держишь в руках эти осколки. Ты не выбрасывай их, чтобы всегда помнить, что бандюга, который хотел нашу бомбежку сорвать, в земле лежит, а ты на ногах стоишь, да еще улыбаешься. И может, медаль боевую получишь. Фашисту только кол осиновый на могилу забьют. А тебя хирурги на ноги поставят, и будешь ты, Веня, долго еще летать. До самой победы, будешь. Вот как я понимаю. Ты со мной согласен, Лука Акимович?

— Разумеется, — улыбнулся Сошников. — Ты, как на хорошем политзанятии, говоришь.

— А почему же тогда не поддерживаешь? Где твое комиссарское зажигающее слово? Почему молчишь, пламенный трибун?

— Так ты же его за меня сказал, Вано, — засмеялся Сошников. — А реляцию я сейчас же сочиню.

И он действительно тут же, в ожидании отправки, написал на имя командира полка майора Бушуева рапорт о представлении сержанта Якушева к ордену Красной Звезды за сбитый фашистский самолет. Но, как впоследствии стало известно, майор Бушуев, который в том же самом полете вел десятку СБ на цель, был сбит теми же фашистскими истребителями и сгорел над целью. Огненным клубком упала его машина западнее Ярцевской переправы, а представление затерялось в каком-то из штабов, потому что не попало по адресу, так как их дивизия, от которой после понесенных потерь в общей сложности остался один полк, была расформирована и некому стало решать вопрос о том, давать или не давать орден сержанту Якушеву за сбитый над полем боя фашистский истребитель Ме-109, как уже тогда он именовался в штабных документах.

В подмосковном госпитале Нахабино они все трое были помещены в одну палату, потому что ранения оказались у всех почти одинаковыми и лечить их тоже можно было одинаковыми средствами. К медсестре Леночке, прикрепленной к этой палате, двое отнеслись с явной симпатией, и только Веня совершенно безразлично. Слишком властвовало еще над ним воспоминание о горячих ласках Цаган, о топких губах ее, с которых и доброе слово и осуждающее срывалось с одинаковой страстью. Часто вспыхивало желание написать в далекую Калмыкию, но куда? Он вспоминал, с какой иронией сказала она на прощание: пиши, адрес простой: «Калмыцкая АССР. Степь. Цаган». «Нет, она не смеялась, — рассудил он грустно. — Просто ей было очень и очень горько, вот и не смогла перешагнуть в наших отношениях через барьер времени, равный четырем годам».

«Совесть ей не позволила, — иной раз тоскливо рассуждал Веня, — А что такое, „совесть“? Неужели способность наступать на собственное чувство? Возможно, и так, по лишь в тех случаях, если своим поступком человек жестоко обижает другого человека. А разве Цаган кого-нибудь обидела, если от тоски, горя и одиночества первая потянулась ко мне? Разве надо управлять совестью, если есть порыв? Смелая была Цаган. Ясная и смелая. Другое дело Леночка, искавшая доброты, участия и ласки у того, кто казался ей сильным.

А разве я сильный? Это Бакрадзе сильный. Немногословный Лука Акимович Сошников сильный. А я нет».

Он внезапно подумал о Сошникове. Его он знал еще с тех светлых довоенных дней, когда красноармейская жизнь текла ритмично, со своими подъемами и отбоями, с работой на аэродромах и отдыхом после нее.

Сошников, ходивший с тремя кубарями в петлицах, был списанным за слабое зрение штурманом. Отстраненный от своих прежних обязанностей, он был назначен политруком их роты младших авиаспециалистов, а там тоже работы хватало. Механики, мотористы, оружейники и прибористы срочной службы, они были тем беспокойным контингентом, который требовал постоянной управы. Без них, этих славных ребят в замусоленных комбинезонах, пахнущих авиационным бензином, маслом и нитролаком, не в состоянии был подняться в небо ни один бомбардировщик, каким бы отважным пилотом он ни был управляем.

Сошников полюбил этих людей, постарался заглянуть в их души, подобрать к каждому отдельный ключик. Сколько раз ему приходилось вмешиваться в человеческие судьбы!

Близко от аэродрома находился небольшой городок с геометрически правильными, веером расходящимися от костела тесными улочками, сквериками и газонами, еще совсем недавно принадлежавший пилсудской Польше. На его территории существовало бесчисленное множество кабаков и кафе. Однажды в воскресный день Якушев застрял в одном из них с компанией мотористов и возвратился в казарму под хмелем. Обстоятельства приняли суровый оборот, потому что в ту пору за такие проступки карали строго. Его же дружок Иван Подорожный быстро оформил дело, чтобы вынести его на общее комсомольское собрание эскадрильи. Но прежде чем это совершить, пошел советоваться с политруком. Сошников, сузив глаза, прикрытые лохматыми рыжеватыми бровями, внимательно его слушал, изредка покряхтывая при этом.

— Ах, негодники, — ворчал он, — ах, супостаты. Так говоришь, что и Якушев в эту историю влип?

— Влип, товарищ политрук, — закивал Подорожный стриженной под ноль головой. — Старослужащие — с них спрос какой. Они вот-вот форму снимут и по домам, потому как демобилизованы будут. А Якушев молодой красноармеец, с гражданки пришел, ШМАС окончил. А был пьянее других. И знаете, какой фортель выкинул. Старшина Волков у нас в организации образцовым членом ВЛКСМ считается и всегда решительно любые самоволки пресекает. А на этот раз что получилось. Мы на территории Западной Белоруссии только что братьев своих кровных от эксплуатации освободили. А среди честных граждан и прислужники старого режима еще замаскированные остались. Того и гляди, выстрел в спину, а то и нож можно получить. А Якушев крепкого польского пива так накушался, что всякий контроль над собой потерял. Его старшина Волков спрашивает: «Молоканов с тобою был?» «Был». — «А где же он?» «Не знаю», — мычит Якушев. «Так, может, его убили?» — спрашивает старшина. А Якушев хочет ему сказать «Не убили», а получается у него после десяти бутылок пива «Убили».

Наш старшина чуть было всю роту в ружье не поднял по тревоге.

Сошников приподнял тяжелые веки и рассмеялся. Не уловив его настроения, комсорг вопросительно сказал:

— Товарищ политрук, ведь правда же это серьезное ЧП?

— Гм… — промычал Сошников. — Что я могу сказать о Якушеве? Паршивый поросенок всегда найдет лужу, чтобы в ней выкупаться. Давай поступим так, голубчик. Иди по своим делам, а того самого злодея Якушева пришли ко мне для душеспасительной беседы.