Тума - Захар Прилепин

Хотелось зареветь медведем.

– Там же ж ногаи, эй! – заботливо крикнули вослед.

VIII

В соседних зинданах тоже мучили животы под дождём и первоспелым снегом иные страдальцы, но тех всё-таки прикармливали. Спускали на верёвке кувшин. Сбрасывали с подносов объедки.

С одной стороны сосед пел на сербском языке, с другой – ругался на калмыцком.

Теперь, в подсохшей своей яме, Степан мог сидеть.

Вслушивался, как и прежде, в крики муэдзинов, ржанье Цыганка, собачий лай, стук палок эмина, различал голоса Абидки, Дамата.

Выучил всех стражников по именам.

Угадывал, когда, распахивая ворота, загоняли во двор преступников и невольников. Если раздавались русские голоса, молился о тех несчастных.

Обваренная кожа едва подживала. Плоть томилась, садня и стеная.

Ему полюбилось его страданье, оттого что стало са́мой его жизнью.

Мука беспокоила его, как чадо, не насосавшееся молока. Он кормил муку собою, будто со стороны видя себя. Не жалел и не плакал о плоти своей.

Грелся о муку, как о печь.

Московские ветры согнали дождевые тучи в море.

Пошли сухие, тихие дни.

Сбив со стен глину, вылепил себе крепкую ступень.

Привстав на неё, различал самый верх забора.

На забор порою взлетал, чтоб закукарекать, петух.

С теплом пробудились побитые дождём и первой, случайной изморозью мухи. Досаждали ему, непрестанно садясь на обваренные руки и плечи. Нехотя гонял их. Иногда, вдруг развеселившись, бил.

Следил, как трудятся в песке жучки.

Ожили и гниды на нём.

Иной раз собирал в песчаной ямке жучка, мурашку, и кого на себе выловит. Соломкой побуждал их помериться силой. Смеялся, когда, не желая, расползались.

Мычал пересохшими, порепанными губами всякие песни.

Жалел, что мать не пела ему колыбельных, а те, что подслушал когда-то в других куренях, едва помнил.

Но и всякая иная казачья песня баюкала, готовя ко встрече со смертью и обрываясь там, где смерть должна была, наконец, явиться.

Иной раз вспоминал слышанные напевы татарские:

– Тан йылдызы парылдай… Ай харшимда, яр… (Сверкает утренняя звезда… Надо мной светит луна… – тат.) – тянул, улыбаясь. – Тюлю да тюрлю хасеветлер… Вар башимда, ах… (Разными думами и печалью… Полна моя головушка… – тат.)

Тогда к яме сходились стражники.

Приметив их, умолкал.

Скалясь, предлагал:

– Несите лепёшку, чалматые… Ещё поиграю вам!..

…как-то к вечеру, заслышав голоса, разгадал, что жида, вернувшегося из города, выманила к себе местная, при зинданах, стража.

Охлопывали его. Лезли за шиворот. Заставили снять сапоги.

– Казакха чукура атарых сени, чуфут! Акчаларны хайда сахладын? Айды? (В яму кинем с казаком, жид! Где прячешь монеты, пёс? Ну? – тат.) – прикрикивали.

Жид жалостно, неразборчиво отвечал им то ли на татарском, то ли на ляшском.

Наконец, поделился, щебеча:

– Алыныз, риджа этем! Сиз ичюн сакладым, эмин этем! (Возьмите, прошу! Для вас прятал, клянусь, панове! – тат.)

Стражники засмеялись. Оставили жида в покое.

То ли заплутав, то ли нарочно он оказался возле Степановой ямы. Разодетый в разномастное, тёплое платье, стал недвижимо у края. Глядел вниз, поводил носом.

– Меня там дражнили агаряне костью куриной. Бросили у самой ямы. Не высмотришь? Пни сюдой… – попросил Степан без всякой мольбы в голосе, чуть задрав голову. – А то, поди, и лепёшку припрятал на брюхе. Угости, душа птичья…

Жид, склонив ухо, выслушал.

– Даже имени моего не разузнал, – ответил строго.

– Ну так и ты моего… – сказал Степан.

Жид подумал и добавил:

– С моей посуды ел…

– Спустись до меня, со своей плошки накормлю тебя, гостюшку, – позвал Степан.

Жид, не ответив, пропал.

…наутро, когда стража менялась, пришла весёлая, как со свадьбы, смена.

Дремавший Степан будто сквозь пелену слышал, как те перешучивались с отстоявшими ночь, уговаривая их остаться – поглядеть, что покажут.

…потом не пойми на что смотрели вместе, охали. Нарочито, будто малые дети, пугаясь, вскрикивали.

«…скоро меня пужать придут…» – догадался Степан.

Пошевелил губами, сгоняя муху, но та не взлетала. Поймал её в щепоть, заметив, что обожжённая рука его так и не загноилась, и даже подсохла корочкой. Лишь пальцы истончились, как у дьяка Порошина возле Голгофской горы.

Чалматые явились к зиндану. Торопясь, потянули деревянный настил.

Раскрыв яму на треть, восторженно закричав, вы́сыпали из двух мешков, стараясь угодить Степану на голову, несколько гадов.

…скинул змей прочь.

То были два крупных, в человечий рост, желтобрюхих полоза и малая, немногим больше кисти человечьей, степная гадюка.

Стражники, стоя на краю ямы, сыпали землёй, размахивали руками, свистели.

Обозлённые полозы лезли без опаски в ноги, в пах, норовя укусить.

Гадюка, напуганно кружа, искала, где ей затаиться.

Полозы, путаясь и будто переливаясь, рисовали на дне витиеватые буквицы.

Степан без страха отгонял их.

Гадюка забилась в угол напротив. Подняв маленькую, красивую головку, выпускала раздвоенный язычок. Тело её, свернутое в два кольца, было недвижимо.

Степан знал, что, несмотря на жуткий вид свой, полозы безвредны. Так и не встав, позволял им биться о его пятки, хватать пальцы ног.

Задирая голову, хохотал и свистел вместе со стражей, будто то была общая их забава.

Вдруг вспомнив, начал, считая, загибать пальцы на левой руке. Часто сбивался. Смеясь, раздавал другой рукою полозам щелчки.

– Да отстань же… – ругался. – Отстань, тебе велю, настырная ты кишка… Пять дён… шесть… седьмой в яме… – и вдруг закричал так, что с лопнувшей губы его брызнула кровь: – Нынче ж Воздвиженье Креста Господня! А?

Степан поднял голову к стражникам. Они утомились шуметь и глядели молча.

– Праздник святой, слышите? – Степан перевёл взгляд на гадюку. – Нынче ты, змеенька, в спячку должна уйтить, а ты вон куда угодила…

Изловчившись, схватил одного полоза. Сжал, крепко увитый по руке до плеча, до шеи его неотвязным хвостом. …вдруг вцепился зубами – и начал, стервенея, рвать.

Охнув, стражники снова истошно заорали. В голосах их смешивался восторг со страхом.

Спеша, потянули на яму настил.

Степан вперемешку с поганой змеиною слизью ощутил во рту вкус земли.

Гадюка раскрыла маленькую злую пасть так широко, словно ей разодрали голову. Показывая зубки, готовилась ударить в голую чёрную ступню.

IX

Фролка за год вырос и как медком налился.

Топал, переваливаясь с ноги на ногу – большая жёлто-одуванчиковая голова на тонкой шейке, – но куда охотнее ползал, оставляя после себя во дворе приметные, от колен, канавки.

Звал Ивана тятькой.

Если Иван был с ним строг, кряхтя, сползал по ступеням крыльца задом, поминутно оглядываясь – скоро ли земля.

Дальше держал путь в старый разинский курень, где жил теперь, в отсутствие Степана, Мевлюд.

По пути Фролка мог заснуть, весь в курином помёте, в одной задубевшей рубашонке, на волглой