Сыновья - Перл С. Бак

Ван Тигр отвечал ему упрямо:

– Ты слишком высоко себя ценишь! У меня есть еще и Мясник.

Человек с заячьей губой взглянул на Вана Тигра, лицо его исказилось от волнения, и он сказал презрительно:

– Этот… этот дурак! Да, он хорош, когда ловит мух палочками, и если я ему скажу, кого ударить и когда ударить, он, пожалуй, сумеет двинуть своим кулачищем, но у него не хватит ума заметить что-нибудь, если ему не скажут, куда смотреть!

Он все не сдавался, и Ван Тигр просил его и приказывал ему, и терпел его строптивость, хотя не потерпел бы отказа ни от кого другого, но человек с заячьей губой упрямо повторял:

– Что ж, тогда я упаду на свой меч и заколюсь! Вот мой меч, и вот мое горло!

В конце концов Ван Тигр должен был ему уступить: ничего больше не оставалось делать. И когда Заячья Губа заметил, что Ван Тигр сдается, то сразу развеселился, хотя за минуту перед этим был грустен и говорил о смерти. В ту же ночь он побежал выбирать пятьдесят человек, шепотом разбудил их, а когда они собрались во дворе, полусонные, зевая и дрожа от холодного весеннего воздуха, крепко бранил их и кричал, брызжа слюной сквозь раздвоенную губу:

– Вы будете виноваты, если хотя бы зуб заболит у молодого генерала, – вы, которым лучше было бы умереть! Ваше дело идти за ним, куда бы он ни шел, стоять вокруг и стеречь его! Ночью вы должны лежать возле его постели, а днем не доверять никому и никого не слушать, даже его самого. Если он заупрямится и не захочет идти с вами и скажет, что вы ему мешаете, то вы должны отвечать: «Мы служим старому генералу, твоему отцу, – платит нам он, и слушаться мы будем только его». Да, вы должны оберегать его даже от него самого.

И он выбранил их как следует, самой сильной бранью, чтобы они напугались хорошенько и поняли, как важны их обязанности, а потом закончил:

– Но если вы исполните свой долг, то получите щедрую награду, так как нет сердца великодушней, чем у нашего старого генерала, и я сам замолвлю за вас словечко.

И они дружным ревом выразили ему свое согласие, так как знали, что этот человек стоит ближе всех к генералу, если не считать родного сына, и, сказать правду, были довольны, что поедут в новые места и посмотрят на все, чего им не доводилось видеть раньше.

Когда же наступило утро, Ван Тигр поднялся со своего бессонного ложа и отпустил сына в дорогу и сам поехал его провожать, потому что нелегко ему было расстаться с ним. Однако этим он мог лишь ненадолго оттянуть то, что должно было случиться, и, проехав небольшую часть пути рядом с сыном, он натянул поводья и сказал:

– Сын, еще в старое время говаривали, что как далеко ни провожай друга, а разлуки не миновать, – не миновать этого и нам с тобой. Прощай!

Он сидел неподвижно на своем коне, принимая прощальный поклон своего сына, и не двинулся с места, пока сын снова не сел на коня и не уехал в сопровождении пятидесяти солдат и воспитателя. Тогда Ван Тигр повернул коня и поехал в свой опустевший дом и больше уже не оглядывался на сына.

На три дня Ван Тигр дал волю своему горю, и рука его не поднималась ни на какое дело, и душа не лежала к прежним замыслам, пока не возвратился с донесением последний из гонцов, отправленных им вместе с сыном. Они возвращались один за другим, через каждые несколько часов, с разных мест дороги, и каждый привозил свое донесение. Один из них говорил:

– Он здоров и, пожалуй, веселее обыкновенного. Дважды он сходил с коня и разговаривал в поле с крестьянином.

– О чем же он мог с ним говорить? – спросил Ван Тигр в изумлении.

И человек ответил, припоминая все от слова до слова:

– Он спросил крестьянина, какие семена он сажает, и посмотрел семена, потом посмотрел, как впрягают быка в плуг; наши люди над ним смеялись, но он не обратил на них внимания и все смотрел на быка и на его упряжь.

Ван Тигр был озадачен и сказал:

– Не понимаю, зачем военачальнику смотреть, как впрягают быка или какое сеют зерно?

И помолчав он спросил с досадой:

– И больше тебе нечего сказать?

Человек, подумав, отвечал:

– На ночь он остановился в харчевне и с удовольствием ел хлеб и мясо и вареный рис с рыбой и выпил маленькую чашечку вина. Там я его оставил и вернулся к тебе с этим донесением.

Потом приехал другой, потом третий с донесениями о здоровьи его сына, о том, что он ел и пил, и так продолжалось до тех пор, пока мальчик не доехал до места, откуда нужно было плыть по реке к морю. Тогда Вану Тигру оставалось только ждать письма, так как далее люди его не могли следовать за сыном.

Ван Тигр и сам не знал, как он перенес бы тревогу за сына, если бы не случилось двух событий, которые отвлекли его и заставили думать о другом. Во-первых, лазутчики вернулись с Юга и привезли необыкновенное известие. Они говорили:

– Мы слышали, что с Юга надвигается такая война, какой раньше не бывало: она не то, что обыкновенная война между генералами, – эта война несет с собой переворот и революцию.

Ван Тигр отвечал пренебрежительно, так как все эти дни был не в духе:

– Ничего нового тут нет. В молодости я слыхал о такой войне и сам пошел сражаться и думал, что совершаю подвиг. А это была война, как война, – правда, военачальники объединились на время против династии, но когда они одержали победу и свергли династию с престола, они опять восстали друг на друга.

Однако все лазутчики приносили одинаковые известия и говорили:

– Нет, это какая-то новая война, ее называют народной войной, войной за простой народ.

– Как же может простой народ воевать? – грозно спрашивал Ван Тигр, удивленно поднимая густые черные брови на своих глупых лазутчиков. – Откуда же они возьмут ружья, разве станут драться палками, вилами и косами?

Он глядел на лазутчиков сердито, а те закашлялись от смущения, переглядываясь друг с другом, и наконец один из них оказал смиренно:

– Но ведь мы говорим только то, что слышали.

Тогда Ван Тигр простил их по своему