Григорий Распутин - Алексей Варламов

«…Давидсон, случайно бывший в это время в с. Покровском и познакомившийся с семьею Распутина под видом жениха старшей дочери Распутина, – писал про него Белецкий, но далее уточнял: – Так как Давидсон, с которым Распутин и семья прекратили знакомство после статей о Распутине, тем не менее, продолжал звонить по телефону в дом Распутина, то А. А. Вырубова просила меня положить предел преследованию Давидсона старшей дочери Распутина и была обеспокоена возможностью дальнейших его газетных выступлений о Распутине».

«Никогда я не слыхала, чтобы Давидсон выдавал себя за жениха дочери Распутина, надоедал последнему и его семье и писал в газетах о Распутине», – отрицала все Вырубова.

А между тем Матрена в своей книге описала, как происходило покушение и какое отношение мог иметь к нему журналист.

«Вскоре раздался стук в дверь. Я побежала открывать. Пришел Давидсон, который хотел узнать о положении отца, объяснив, будто хочет послать репортаж в свою газету. Пока я смотрела на него и слушала его расспросы, меня вдруг осенила ужасная догадка: этот человек меня обманул. Мой мозг словно осветил взрыв фейерверка, я поняла все: зачем он звонил мне по телефону, зачем льстил мне, пока не выудил нужные ему сведения о нашей поездке в Сибирь, почему оказался на том пароходе, и самое отвратительное из всего – зачем он пришел к нам домой. Конечно, он хотел разузнать, удалась ли попытка убийства. Я – причина несчастья! Я привела убийцу к отцу!

Я толкнула Давидсона, что-то кричала ему – не помню. Потом – провалилась в обморок».

«ПОКРОВСКОЕ, 1 – VII. (Срочная.) После долгих хлопот и уверений, что я не нарушу покой раненого, меня, наконец, пустили к Распутину. Распутин лежит на спине в большой просторной комнате. Около него хлопочет сестра милосердия, из родных никого нет. Распутин мне сказал: – Я ее вижу в первый раз. Доносились до меня слухи о том, что хотят убить меня, не верил я этому… Это все проклятый Илиодор!.. Но, на зло им и всем недругам, жить буду! Все равно буду… А им петля на шею!» – писал Давидсон в «Петербургском курьере» 2 июля 1914 года на основании взятого им интервью.

И в тот же день другая петербургская газета «Земщина» задавала вопрос: «Почему она (газета «Петербургский курьер». – А. В.) оказалась единственным органом печати, командировавшим своего собственного корреспондента в село Покровское, куда поехал на покой Григорий Распутин… Предусмотрительность «Курьера» выходит из обычных рамок. Она наводит на разные размышления…»

Ревность газетчиков понятна, но все же непосредственное участие Давидсона в заговоре Илиодора представляется довольно сомнительным. Во всяком случае никаких доказательств полицией найдено не было. Что же касается «Петербургского курьера», то он и раньше с равным успехом печатал статьи как против Распутина, так и за него. Главное – про Распутина. И это момент принципиальный: если прежде против царского друга восставали идейные борцы вроде Новоселова, Меньшикова и Тихомирова и стремились привлечь к нему внимание властей и общественного мнения как к явлению болезненному и требующему немедленной хирургической операции (ампутации от двора, если так можно выразиться), то теперь журналисты и их предприимчивые хозяева превратили сибирского мужика в информационный товар и принялись качать из этой тюменской скважины деньги, то есть заниматься тем, чем почти весь XX век занимались и по сей день занимаются люди в самых разных странах, сочиняя про Распутина бульварные романы, вымышленные мемуары, подложные дневники, псевдоисторические изыскания и эротические фильмы, а также открывая частные музеи и выставляя, якобы распутинский, гигантский фаллос.

Но начало этой «нефтедобыче» было положено еще при жизни Григория, и свои гонорары расторопный Давидсон получал сразу по двум ведомостям: от редакции газеты и из Департамента полиции, о чем говорил его директор С. П. Белецкий на следствии в 1917 году.

Существенно и то, что вокруг Распутина катастрофически приумножалась ложь, и это дает основание его сегодняшним поклонникам объявлять фальсификацией любое неудобное для них свидетельство о их кумире. Хотя фальсифицировались и удобные.

Вот характерный образчик – статья некоего В. Алексеева «Час в гостях у Григория Ефимовича Распутина», опубликованная все в том же «Петербургском курьере»:

«Сели за стол.

Секретарша Распутина Акулина Никитична заметила при этом:

– Вот говорили, у отца Григория изысканные кушанья подаются. Вы сами видите, что это неправда. Сиг и икра – это для гостей, а сам он черный хлеб кушает! Только газеты всячески врут про него, что он живет на широкую ногу. На днях напечатали, что он священником собирается стать.

– А я и не думал, – подхватил Распутин. – К чему мне это? Жену свою люблю и разводиться с ней не собираюсь. Мало ли, что про меня пишут».

Писали и впрямь все что угодно – темный, неуч, хлыст, развратник, но каким бы безграмотным Распутин ни был, он не мог не знать, что для принятия священнического сана развода с женой не требовалось. А вот неуч журналист в таких тонкостях мог и не разбираться и писал, что взбредет в голову.

Но вернемся к покушению.

«Петербург. В связи с известием о том, что Феония мстила Распутину за оскорбление монахини Ксении, последняя, с благословения епископа Гермогена, выехала в Тобольск, чтобы лично засвидетельствовать судебным властям правдивость сделанных Феонией заявлений. После оскорбления ее Распутиным Ксения неоднократно обращалась в Петербург с жалобами, но безрезультатно», – передавал 6 июля корреспондент тучковского «Голоса Москвы», которому было то ли лень проверить факты, то ли как раз факты интересовали его меньше всего. Во всяком случае с инокиней Ксенией, которую якобы растлил Распутин и за которую мстила Хиония, все было совершенно не так. Ксения видела Распутина всего два раза в жизни и то издалека, никогда не была им растлена и вообще оказалась в этом сюжете сбоку припеку.

А действительной героиней была 33-летняя девица с провалившимся по неизвестным причинам носом, которую допрашивали по многу раз, выуживая у нее информацию о самых интимных сторонах ее жизни:

«Мой покойный отец Кузьма Алексеев Гусев болел ревматизмом ног, спиртными напитками не злоупотреблял, хотя водку и пил. Мой покойный родной брат Симеон сошел с ума и умер; у него были, как и у отца, раны на ногах.

Среди родни нашей сифилитиков, насколько я знаю, не было, самоубийц, преступников и лиц, страдавших глухонемотой или другими физическими уродствами, тоже не было.

Моя мать Марфа Петровна Гусева была женщина здоровая, умерла она от воспаления легких, от чего отец умер – не знаю, но он долго хворал.

Лет с девяти меня лечили травами, сулемой в вине от ломоты в голове и в ногах. Других болезней у меня в раннем детстве не было, солнечного удара со мной не случалось и головы до потери сознания я не расшибала. Жила я с отцом, большой нужды материальной у меня не было. Когда у меня впервые появилась менструация и как она протекала – не помню. Беременной я ни разу не была, не было у меня родов и кормлений грудью ребенка. Сифилисом я не страдала. Меня испортили лекарствами с 13 лет, отчего у меня и провалился на лице нос. Это у меня случилось на 13-м году жизни. Спиртных напитков, кроме лекарств, я не пила, половым излишествам и онанизму, рукоблудию не предавалась. Училась я в приходской воскресной школе, но курса не окончила по своему желанию.