Крестоносец - Майкл Айснер

— Меня смущает эта ситуация, ваше преосвященство.

— Не сомневаюсь, брат Лукас, — ответил архиепископ. — Земельные владения и громадные богатства семьи Монкада могут поспорить с королевскими. Многие заинтересованные лица хотят добиться спасения Франциско… Включая и вас, брат Лукас.

— Меня, ваше преосвященство?

Архиепископ Санчо положил ладонь на мою руку. Ладонь его оказалась холодной и потной.

— Я не забуду подобной услуги, — сказал он.

Многие заинтересованные лица хотят добиться спасения Франциско, включая и вас, брат Лукас.

Да уж, включая меня.

Я представил, что сижу на месте архиепископа. За его письменным столом. Моим столом. Я глажу рукой прочный дуб, и гладкое лаковое покрытие касается моей ладони, как капли воды. На одном конце стола я хранил бы перья и пергамент для переписки с другими архиепископами или даже со святым Папой Римским. На другом — золотую раку с пальцем, несколькими прядями волос и, возможно, даже с ухом какого-нибудь почитаемого святого.

Архиепископ ничего не сказал по поводу того, хочет ли сам Франциско быть спасенным. Не думаю, что под «заинтересованными лицами» он имел в виду и его тоже.

* * *

Аббат Альфонсо вернулся в Санта-Крус на следующий же день, а меня отправили в Поблет, чтобы забрать Франциско. При мне было письмо, скрепленное печатью архиепископа Санчо и адресованное аббату Родриго. Я уже рассказывал о своем прибытии в Поблет и о первых впечатлениях от встречи с Франциско, а также об условиях, в которых его там содержали. Честно говоря, я был слегка не в себе после встречи с другом. Я не ожидал, не мог себе даже представить, до какой степени демоны сгубили его душу и тело.

Утром в день моего приезда в Поблет, после посещения Франциско, я передал письмо аббату Родриго и отцу Адельмо. Оба внимательно и довольно долго изучали документ, словно искали какую-нибудь лазейку или неточность, которая позволила бы им продержать Франциско у себя неделю-другую, пока не поступили бы разъяснения из Таррагоны.

Мои глаза то и дело останавливались на руках отца Адельмо, покрытых шрамами. Его пальцы больше напоминали когти — искореженные, обожженные во время работы с раскаленным докрасна углем, который применялся, дабы добиться раскаяния от его подопечных.

Пока отец Адельмо читал письмо, я терпеливо ждал, понимая, что у него нет возможности ослушаться недвусмысленных указаний архиепископа.

К полудню мы с Франциско двинулись в путь. Он сидел в кандалах внутри повозки, а я ехал верхом, так же как наша охрана.

Отец Адельмо наблюдал за отъездом с крыши монастыря. Черный капюшон скрывал его лицо, но я видел, что глаза его пылают гневом Господним.

* * *

Прошло четыре месяца с тех пор, как Франциско привезли в Санта-Крус.

Я честно пытался следовать методам брата Виала в борьбе с демонами. Просыпаясь к заутрене, я пел псалмы, а потом отправлялся в келью Франциско, находившуюся на втором этаже монастыря. Каждый день по нескольку часов я читал ему Священное Писание; закончив чтение Библии, я начал снова с книги Бытие.

Каждый вечер я уделял немного времени тому, чтобы записать исповедь Франциско, а когда записывать было нечего, писал свои воспоминания о нем — как сказал бы брат Виал, я составлял карту его души, в надежде, что однажды карта эта укажет дорогу к спасению одержимого.

Физическое состояние Франциско быстро улучшалось. Когда он прибыл в монастырь, на его спине были открытые гноящиеся раны, но благодаря травам из Леванта, которыми снабдил меня брат Виал, следы «лечения» отца Адельмо затянулись.

По приезде в Санта-Крус Франциско почти не ел и не пил и все время молчал.

Неделю спустя он начал понемногу притрагиваться к еде. По совету брата Виала я предлагал ему разные блюда, и оказалось, что Франциско предпочитает курицу. Через пару месяцев он уже съедал полные порции и стал набирать вес.

Он привел себя в порядок, и к нему в келью начал еженедельно являться цирюльник, чтобы подстричь его волосы, рыжеватую бороду и ногти. Иногда Франциско даже кажется похожим на того человека, каким был прежде.

Два месяца назад Франциско заговорил. Он попросил меня читать потише, потому что я мешаю ему заснуть. Никогда еще несколько слов не приводили меня в такой восторг.

С тех пор Франциско стал говорить все больше и больше. Сперва он как будто не очень хорошо помнил, как это делается, и не мог произнести подряд больше двух фраз. Но он делал значительные успехи, и уже через несколько недель мы могли вести беседы.

Его память почти не пострадала. Удивительно, но поначалу Франциско не мог вспомнить мое имя, хотя помнил, что мы когда-то спали рядом. Он знал, где именно находится, он даже спрашивал о здоровье некоторых наших бывших братьев, большинство из которых осталось в Санта-Крус. Об Андре он не упоминал ни разу. О крестовом походе тоже. И я долго не затрагивал этой темы. Впервые я коснулся ее две недели назад.

Меня всегда интересовало, почему Франциско отправился в поход. Хотя он был по-своему набожным, он никогда не стремился следовать чьему-либо призыву, в том числе призыву присоединиться к армии. И он ни разу не проявлял интереса к военному аспекту владычества Христа. Более того, поскольку он был наследником одного из самых могущественных вассалов короля, ему была обеспечена прекрасная жизнь в Барселоне. Осмелюсь предположить, что любой человек королевства, кроме самого короля, с радостью поменялся бы с Франциско местами. Однако Франциско избрал другой путь — и пустился в опасное и непредсказуемое путешествие.

Я закончил читать второй раз книгу Исход и тогда, наконец решился задать ему этот вопрос:

— Почему ты отправился в крестовый поход, Франциско?

Он не ответил. Он уставился прямо перед собой и до конца дня словно не замечал моего присутствия.

Прошло уже две недели, как я задал этот вопрос, но Франциско так и не произнес ни слова. Он также перестал есть и, кажется, потерял весь вес, что успел набрать за предыдущие месяцы.

С момента приезда Франциско каждый вечер перед уходом я зажигал свечу на его подоконнике. Свечу надежды, свечу мужества.

Но в последние две недели, заходя по утрам в его келью, я находил свечу погашенной, с нетронутым фитилем. Как будто Франциско больше не мог выносить Божьего света. Словно он предпочитал тьму, отражавшую состояние его души.

Два дня назад я увидел, что из его сжатого кулака сочится кровь. Я попытался уговорить Франциско разжать кулак, но безуспешно. Тогда мне пришлось применить силу, и я увидел, что в его ладони зажат нож, который я принес ему, чтобы резать мясо. Рана оказалась глубокой, до кости; я отобрал у него окровавленный нож и выбежал из кельи.

Сердце мое бешено колотилось. Я боялся самого худшего: что из-за моих преждевременных расспросов о крестовом походе Франциско безвозвратно замкнулся в себе. Я думал, что он может умереть прежде, чем я сумею изгнать из него демонов, и тогда его душа будет вечно гореть в адском огне.