Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

тенью раскидистых ветвей. Шли не спеша, окидывали взором цветущие клумбы. Наступала пора цветения лилий и ранних роз, и на клумбах волей фантазии опытного садовника строгие линии белоснежных лилий смягчались изысканной роскошью кроваво-красных роз. Жара окутывала цветы тяжёлым ореолом, заставляла источать густой пьянящий аромат. Казалось, благоухающее великолепие природы располагало к философским размышлениям и манило насладиться жизнью, но мужчины были далеки в своих истинных мыслях от красоты, даруемой их взору.

– Сколько у тебя людей в свите моего сына, Хусаин? – спросил повелитель, наклонившись, чтобы сорвать цветок лилии.

– Двое самых опытных из отряда «неуловимых», – отвечал великий ага.

– Их число следовало бы увеличить, – раздумчиво произнёс Менгли-Гирей. – Мне недостаточно знать о делах солтана Мухаммада, я хотел бы знать и о его мыслях.

– Вы могли бы, мой хан, послать калга-солтану в подарок наложницу. У меня есть женщина, которая могла бы вползти в душу наследника. Она – гречанка, очень красивая и опытная в любви, к тому же красавица азартна, интриги сидят в её крови с рождения.

– Осторожнее, великий ага! Женщины предают так же легко, как меняют свои одежды.

– О, повелитель, здесь особый случай. Красавица очень привязана к своему брату, а он служит у меня.

Менгли-Гирей по-прежнему разглядывал цветок, который держал в руке:

– Только эти безмолвные творения природы не лгут нам, Хусаин. Мы знаем о них всё: сейчас они цветут, даруют нам свой аромат, потом красота их увянет для того, чтобы дать жизнь своему потомству.

Хан откинул цветок и повернулся к мурзе лицом:

– С людьми всё иначе. Мы не можем знать, что они, верные и преданные нам сегодня, будут делать завтра. А женщины ненадёжны вдвойне! Тебе не приходило в голову, что гречанка может плениться молодостью и красотой Мухаммада и предать тебя?

Мурза Хусаин выдержал пристальный взгляд хана:

– Но об этой измене я узнаю сразу же, повелитель. Стены гарема калга-солтана имеют «уши», а мои люди ведают этими «ушами».

– Хорошо, делай, как знаешь. Отправим красавицу Мухаммаду завтра же. Едва ли он удивится моему подарку, ведь его жена, сестра турецкого султана ожидает ребёнка. – Хан горестно покачал головой. – Друг мой Хусаин, мог ли я подумать, что буду не рад известию о скором рождении внука. Но если у Мухаммада родится сын, это событие вознесёт его. Уже сегодня мой наследник спит и видит себя на троне Салачика. А Баязет, этот хитрый турок, укрывшийся в своём дворце, умело подогревает самые низменные мечты моего сына. Я опасаюсь, что в пору правления Мухаммада Крымское ханство может легко превратиться в турецкую провинцию. Султан Баязет желает этого давно, но ему мешаю я. Турецкий правитель упустил слишком много возможностей уничтожить меня, а ныне не считаться с крымским ханом нельзя.

У хана Менгли разгорелись глаза, и великий ага увидел теперь истинное лицо своего повелителя: решительного, крепко стоящего на ногах и ясно видящего цели, ради которых он жил и правил в этом мире.

– Моего отца поддерживали только два могущественных рода – Ширины и Барыны. За меня ныне стоят и Яшлавы, и Мансуры. А Буджаки? – Хан довольно рассмеялся. – Баязет и не думал, какой дар преподнёс мне. Он забрал себе Килию и Аккерман и отдал мне никуда не годные степи между Днепром и Дунаем. А я даровал их роду Буджаков, издавна кочевавших в этих местах. И теперь мурзабек, который правит этой Ордой, в любое время предоставит мне своих храбрых воинов числом не менее десяти тысяч человек! Теперь у меня только одна забота: мой сын! Я должен держать Мухаммада в узде, я должен знать, что он не нанесёт мне предательского удара в спину, когда я займусь уничтожением семени хана Ахмата. Не успокоюсь, пока не изведу этот род, пока моему ханству не перестанет грозить опасность со стороны его диких кочевников!

Мурза Хусаин поклонился своему господину:

– Великий хан, горжусь, что служу вам, и клянусь головой: калга-солтан отныне день и ночь будет находиться под моим неусыпным оком.

Поздним вечером, когда спала жара, повелитель и его валиде прибыли в Бахчисарай. Нурсолтан не была здесь около года и теперь с удивлением осматривала новые постройки.

– Повелитель, ваш бахчисарайский дворец, наш уголок любви растёт с каждым днём, – с улыбкой заключила она.

– Так же, как и наша любовь! – Хан притянул к себе Нурсолтан, заглянул в её сверкающие счастьем глаза.

Как редко он видел её такой, когда государственные заботы и думы о детях оставляли валиде. Только здесь, в стенах бахчисарайского дворца она становилась не женой, не крымской валиде, а его возлюбленной. И каждая чёрточка лица, каждый изгиб её тела пел о любви, о безграничном блаженстве, в котором, как в безбрежном море, тонули все тревоги.

– С тобой я хочу перевернуть весь мир, – прошептал он, притягивая словно невесомое тело Нурсолтан к себе.

– Его достаточно лишь слегка поправить, – засмеялась она.

И смех этот, лёгкий, дразнящий, заводящий, так давно не слышал Менгли. Прислужница склонилась перед ними в низком поклоне:

– Баня готова.

Повелитель отослал женщину нетерпеливым жестом руки, нашёл изящное ушко жены в шёлке чёрных локонов и прошептал зазывающе:

– Хочу, чтобы в своей купальне ты нашла сегодня местечко и для меня, искусительница…

Когда минула неделя беззаботного счастья, и хан снова возвратился в Салачик, госпожа валиде отправилась навестить своих детей. Уезжая, Менгли-Гирей впервые сказал ей о своей мечте:

– Желаю перенести сюда, в эту прекрасную долину нашу столицу, Нурсолтан. Кырк-Ёр носит груз тяжёлых воспоминаний, Салачик слишком уязвим. А здесь я всегда счастлив!

Глава 13

Во дворце казанского хана праздновали Уразу-байрам – праздник разговения. Шла весна 892 года хиджры[235]. Остался позади месяц рамадан, месяц строгого поста и умерщвления желаний плоти. С весной, которая заявила о себе щедрыми потоками яркого солнечного света, с ледоходом на реках и бегом весёлых ручьёв пришёл Ураза-байрам на казанскую землю.

Хан Ильгам восседал в Большом зале на украшенном золотом и дорогими каменьями троне, в окружении двух жён и матери, которая, как и прежде, занимала главенствующее положение в семействе повелителя. Карачи, беки и мурзы подносили свои дары в честь великого праздника хану и его ханшам. Особо знатных и приближённых к трону повелитель одаривал ответными подарками. Вельможи «восточной» партии взирали на молодого господина и радовались тому, как уверенно вёл себя высокородный их избранник. Крепнувший союз Казани с Ногайской Ордой и Сибирским ханством, а также тысячи мурзы Али-Газыя заставили оппозицию замолчать на долгие месяцы. Никто ныне в Казани и не вспоминал о