Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Великий пост! Мартин? Ласточки-мартины?{215} ты умертвил его своими ласками?{216}

— Тогда я был синдиком. Мартин стоял ниже меня. В такой школе первым делом учишься послушанию. Там не поощряется думать о себе, потому что ты еще не готов. И, понимаешь, поощряется доносить о…. чужих проступках.

— Шпионская система! ас redemptor, знаю-знаю. А ты! воскликнул он из дверей, где стоял. — Для тебя, если ненавидишь их руки, и ненавидишь их лица, и ненавидишь их страдания… и ты жрец! Ты… ты… да, папа… папский…

Позади него зазвонил телефон.

— Ici Castel Gandolfo[138]… Мистер Инёнёню вызывает пароход «Бэзил Валентайн»… скорее… сорок дней почти прошли…

Бэзил Валентайн вырвал у него трубку и ушел за дверь, опрокинув на пол лампу. Трубка в руке у него была мертва, но он стоял и держал ее, вперившись во тьму.

— «Триумфальная колесница антимония»{217}. Теперь я вспомнил твое имя, Василий Валентин, — алхимик, следивший, как его свиньи тучнеют на корме с сурьмой, верно… ты пробовал то же на постящихся истощенных монахах — и они все скончались…

Валентайн уронил трубку на рычаг, и фигура отступила перед ним, спиной к окну.

— Так это и прозвали «антимонием» — анафемой монахам…

Бэзил Валентайн неподвижно стоял почти во тьме, чувствуя каждую физическую мелочь своего тела, каждую, кроме глаз; ибо фигура на фоне окон была неразличима, ее форма и размер — расплывчаты, кроме глаз. — Проповедуй же им, мой ецер а-ра, говори им, мое злое сердце. Покуда я лечу, как тряпка на ветру, или сам цвет, улица заполняется людьми, как пуговицами в Галилее. Говори с ам-хаарец{218}, проповедуй им, молю. Говори им, как предсказывал композитор, не осталось ничего, кроме знания и доказательства, и искусство стало этаким копчиком, сохранившимся в нас от хорошего хватательного хвоста с давних пор. Скажи им, что Петр скончался стариком и правильной стороной вверх. Скажи им, что Мария нарушила свою клятву, чтобы уйти с солдатом по имени Пантира, и убрела родить ему сына. Скажи им — тем, кто сознает, что с ними происходит, только в категориях того, что с ними происходило, кто распознает только то, что видел своими глазами, — скажи им, что все держится на воскрешении, которое видел один-единственный ненормальный, один и потом двенадцать и потом пятьсот, ибо видения заразны, а воскрешения шли за пучок пятачок, а мессии разносили недовольство по всем улицам, что сейчас Иисуса Христа и Иоанна Крестителя арестовали бы на улице, и посадили, и все по той же причине. Так скажи им правду, что Христа бросили в яму для обычных лиходеев, так скажи им правду, что не власть развращает людей, а люди развращают власть. Мой ецер а-ра, говори им, проповедуй им, мое злое сердце, тем, кто смотрит в окно и не удивляется солнцу, выгорающему в девяноста трех миллионах миль, тем, кому снятся мертвые и кто ожидает, что будет сниться сам, ам-хаарец, переполняющим улицы и ищущим авторитет, но не больше, они пишут латунным карандашом на чистой жестяной табличке, I А О, I А Е, осквернение — не больше чем слишком рано пришедшее знание, расскажи им о коронации Атолла раскаленной железной короной и о том, как египтяне сжигали рыжеволосых и рассеивали их прах веялками, расскажи о мостовой Юстиниана в виде океана, разрушенной, когда провалилась крыша собора Святой Софии, и о сыне правителя Каира, Ибн Тулуне, спавшем на воздушных перьевых подушках в озере ртути, расскажи об Антиопе и козле, о Пасифае и быке и посмеши их яйцом, выношенным Ледой, если они послушают. Ам-хаарец, в чьи воспоминания не входит ничего, кроме их собственных неудач, расскажи им, что страдание их принижает, расскажи им это, мой ецер а-ра, расскажи тем, кто рассчитывается только фальшивыми монетами, чтобы купить одежду, которую смогут надеть только в одиночестве. Это всё, и закон Грешема, и закон Грешема для любви или денег. Пойди среди них и скажи им, что их ностальгия по местам, где они никогда не бывали, — это секс, потный ам-хаарец, а когда они слушают музыку, скажи им, что это их мать, скажи Никодиму, скажи ему, что нельзя родиться вновь, и вновь и вновь и вновь от тысячи других матерей других будущих людей, скажи ему, мой ецер а-ра, скажи им, скажи им, мое злое сердце, что они безнадежны, скажи им, что такое проклятье — и что они прокляты, и что они куют то, чего все это время не существовало.

Бэзил Валентайн на диване положил руку ему на лоб и ласково сдвинул. — У тебя жар, сказал он. Встал, чтобы включить мягкий свет у окон, вернулся к дивану. — Просто лежи спокойно, сказал он. — Капельку коньяка… вот так…

— Да, ты видишь?.. Видишь?

— Постарайся минутку помолчать. И закрой глаза. Бэзил Валентайн держал горячие угловатые стороны черепа между ладоней и спокойно положил большие пальцы на веки. — Не надо говорить ни слова. Здесь ты в безопасности.

— Ты видишь, не… стал ли я тем, кто мог больше, чем мог я.

Валентайн гладил пальцами по вискам, пульсирующим под ними. Он слегка пошевелился; ослабил свой домашний халат. — А тот, кого ты оставил позади? прошептал он, — тот, кого ты потерял?

— Да, да, раздался шепотом ответ. — Да, мне его не хватает…

Валентайн чуть опустил лицо, от света из-за спинки дивана; и обе его руки двигались на черепе. — Здесь мы в безопасности, сказал он.

Зазвонил телефон. На миг обе ладони Бэзила Валентайна двинулись друг к другу, сжимая череп. Он поднял руки — и глаза остались закрытыми.

Он поспешил к телефону, выглянул из-за двери в комнату и взял трубку, заговорив тихо, глядя в стену прямо перед собой, опустив глаза. — Да, все в порядке, сказал он, — но… этот телефон? Конечно может, ни один личный телефон не безопасен… Meg van az informacio ami keil, ire vannak a papirok. А?.. nem most, hivjon bolnap reggel[139]…

На этом он вешает трубку и стоит недолго, опершись всем весом на аппарат. Затем отправляется мыть руки, его лицо и лицо в стекле со скоростью света обмениваются