Есенин - Виталий Безруков

— Эй! — свистит поэт. — И ты ждешь, гнида гэпэушная? Яйца, поди, отморозил? Давно ведь пасешь! А ну, братцы, взять его, взять! Куси!

Свора словно ждала этой команды: с яростным лаем бросаются собаки за чекистом, а того уж и след простыл…

Есенин, заложив пальцы в рот, лихо свистит, и собаки, виляя хвостами, с сознанием выполненного долга возвращаются и окружают Есенина.

— Спасибо, ребятки! А теперь за мной!

В сопровождении собачьей стаи Есенин идет по улице, распугивая встречных прохожих.

— Погодите тут! — приказывает он собакам, а сам заходит в ближайшую лавку и скоро появляется с нанизанными на руку кольцами дешевой колбасы и бутылкой, торчащей из кармана шубы.

Он усаживается прямо на ступеньки, и собаки чинно располагаются перед ним.

— Ай умницы! Ай родные мои! — Есенин отламывает по кусочку и бросает по очереди каждому псу. — Ай вы мои дорогие, ах вы мои хорошие!

Вокруг собираются люди. Многие, узнав Есенина, улыбаются его чудачеству. Он бросает последний кусок колбасы и поднимается.

— Ну вот и все! Будет пока! Прощайте! — машет он собакам шапкой и быстро уходит. Собаки постепенно отстают, разбегаются по своим собачьим делам, и только одна продолжает преданно трусить следом.

В декабре темнеет рано. В окнах дома на втором этаже, где живут Мейерхольд и Райх с детьми, зажегся свет. Есенин, поглядев на окна, вошел в подъезд, поднялся на нужный этаж и остановился у двери с табличкой «Вс. Мейерхольд. Режиссер». Он поднял руку и уже хотел было позвонить, но, услышав оживленные голоса, раздумал, присел у дверей на ступеньки, достал из кармана бутылку с вином, откупорил и сделал несколько глотков.

А в это время Райх, сидя в кресле, громко возмущалась:

— Это смешно, Всеволод! Мы чужие с ним, чужие навсегда!

— А я знаю, что он ходит сюда, и почему-то всегда, когда меня нет дома! — Мейерхольд стоял в передней и курил, держа пепельницу в руке.

Райх фальшиво засмеялась.

— Всеволод, он приходит иногда к детям… А ты что, хочешь, чтобы я запретила ему видеть их? Ты этого хочешь? Так скажи ему сам!

— Да я не против! Странно только, что без меня… И потом, Сергей так явно выделяет Таню. Мне кажется, Костю это сильно травмирует!

— И это объяснимо: Таня больше на него похожа, а Костя на меня.

— «Есенины черными не бывают!» Это многие слышали, — горько усмехнулся Мейерхольд.

— Не повторяй при мне эту гнусную клевету! — крикнула Райх. — Это Мариенгоф пустил сплетню, Есенин не мог такого сказать! Он любит нас! То есть Костю и Таню! Одинаково! Ужас, до какой низости может докатиться серая зависть! Не черная, а именно серая… бездарная… Я требую, чтобы ты прекратил всякое общение с этим Мариенгофом, если ты мой муж!

— Хорошо, хорошо! Я больше не подам ему руки! Успокойся, Зина! Тихо! Мне кажется, дети не спят.

Райх поднялась с кресла и заглянула в соседнюю комнату. Таня спала в обнимку с плюшевым медведем — подарком Есенина, и Костя тоже спал, уткнувшись носом в подушку.

— Спят… — тихо сказала Райх, возвращаясь. — А то, что Сергей не хочет встречаться с тобой, — это объяснимо. Ты отказался ставить его «Пугачева». Какому автору это приятно? А твоя поддержка сейчас для него была бы кстати… Я была у него в больнице.

— Ты ходила к нему? — удивился Мейерхольд.

— Да, всего один раз, — замялась Райх. — Я… требовала денег для детей…

Мейерхольд промолчал — он не поверил ей.

— Ты прекрасно знаешь, почему я не взялся за «Пугачева». Мы уже говорили с тобой об этом, помнишь, сразу после читки?.. Не ко времени сейчас «Пугачев». Сергей такие сомнительные акценты расставил! — Голос Мейерхольда звучал раздраженно. — Почитай, что критики пишут! «Есенин своим «Пугачевым» плюнул на социализм!» — Он понизил голос. — ««Пугачев» — синоним оппозиции по отношению к пролетарскому государству!» Ладно, устал я, Зина! Давай сменим тему.

Райх закрыла лицо руками, и плечи ее затряслись от рыданий.

— Да! Да! Есенин — большая тема моей жизни… и закрыть эту тему не так просто!..

Мейерхольд, уронив пепельницу, бросился перед ней на колени:

— Зиночка! Жизнь моя! Успокойся, все пройдет! Ради детей, Зина! — Он метнулся к шкафу, достал склянку с лекарством и накапал в стакан с водой. — Вот! Прими, дорогая моя! Тебе станет легче!..

Райх оттолкнула его руку, и стакан полетел на пол.

— Оставь меня!.. Ты! Ты! Ученый муж!.. Я не нужна ему, он не любит меня! — забилась она в истерике.

Есенин поднялся со ступенек, услышав крик и плач Зинаиды, но зайти не решился. «Прости и прощай!» — мысленно сказал он бывшей жене своей и вышел на улицу. Он направился вверх по Тверской. За ним неотступно следовал все тот же бездомный пес. Есенин широко и легко шагал, изредка прикладываясь к горлышку бутылки. Прохожие, оборачиваясь, качали головами: «Ай-яй-яй, опять Есенин в загуле!» Некоторые парочки из любопытства или от скуки увязались следом. Проходя мимо «Стойла Пегаса», Есенин собрался было зайти туда, но вышедший в этот момент из кафе Крученых окликнул его:

— Се-ре-га-а-а! Есе-е-енин! Неужели ты?

Есенин остановился, хотя ему неприятен был этот бездарный поэтишка.

— Как же так?! А я слыхал, ты в психушке? Горячка! — почти кричал Крученых, видя, что вокруг собираются люди.

— Кто тебе сказал? Какая психушка? Чего ты орешь? Охуел, что ли?

— Да все говорят… — махнул Крученых в сторону людей, собравшихся вокруг. — Ну ладно, нет так нет! Брось, Серега, пойдем лучше выпьем!

Есенин, чтобы отвлечь внимание собирающейся толпы, направился к кафе.

— Гуляете? Что это там за длинноволосый урод на эстраде?

— Какое веселье? Без тебя скука смертная! — Крученых услужливо открыл перед Есениным дверь. — Прошу!

Но Есенин раздумал. Глухая злоба поднималась в нем. И на Кусикова, и на себя, и на толпу, жаждущую зрелища. Он пнул ногой дверь.

— Хватит! Повеселил я вас, потешил!.. Попили вы все за счет Есенина! — И он собрался было уходить, но Крученых вцепился ему в рукав шубы.

— Что значит — за твой счет? Благодетель херов! Женился на графине, думаешь, сам графом стал?!

— Заткнись, говно! — цыкнул на него Есенин.

— Глядите на него! Муж внучки самого Толстого, бывший муж мадам Дункан! А как был крестьянин в цилиндре, так и остался! Лапоть!

Есенин уже не мог сдерживаться. Он с размаху ударил Крученых в лицо. Раз! Еще раз!

— Прямо в морду его, в переносицу! Это тебе за язык твой поганый! Гордись теперь: сам Есенин тебе морду бил! Теперь ты тоже лицо историческое, хотя помятое! Потом напишешь об этом, иуда! — приговаривал он.