Жизнь Гюго - Грэм Робб

Даже если сегодня кажется, что высказывания Гюго балансируют на грани риторической болтовни, их жадно глотала большая и голодная аудитория. Их почти нелепые метания от частного к вселенскому, от записной книжки писателя к народным массам разных континентов – попытка Гюго внедрить личную нравственность в промышленное развитие, осуществить переход от «гения» в эпоху романтизма к интеллектуалу нашего времени, определить ту форму, с какой следует обращаться к миллионам людей, лишь недавно научившимся читать и писать.

Его риторические несоответствия – трещины и разломы в писательском стиле, который перемахнул два определенных этапа цивилизации. Их можно слышать и сегодня в устаревших, насмешливо-викторианских изречениях, странных для избранных парламентов: «Эти бедные глупые люди, – писал он в красноречивом личном письме, – которые позволяют водить себя за нос». «Как легко им быть счастливыми! <…> Давайте их просветим!»^{1144}

То был голос будущего президента, который верил в былое превосходство французской армии (трагическим образом введенной в заблуждение правительством), в неизбежность прогресса и в божественное предназначение Парижа, «центра» цивилизации. В виде исключения эпитет «империалистический» здесь совершенно уместен. Изгнанник стал настоящим рупором Второй империи, что объясняет на первый взгляд невероятный факт: главный энциклопедический путеводитель по Парижской Всемирной выставке 1867 года – последний предмет гордости Второй империи – содержал гигантское предисловие, написанное Виктором Гюго. С точки зрения риторики предисловие неотличимо от официальной пропаганды:

«В ХХ веке будет исключительная нация. Эта нация будет великой, и все же она будет свободной… Она будет поражаться тому благоговению, с каким сейчас относятся к снарядам, и ей будет трудновато отличить полководца от мясника…

Столицей этой нации будет Париж, а называться она будет не Францией; это будет Европа»^{1145}.

Словесные фигуры, составляющие основу политической философии Гюго, показывают, какой противоречивой может показаться личность, когда выражает свое мнение в логическом споре. Во плоти его противоречия сливались в убедительное целое.

Впечатления от встречи с Виктором Гюго описаны молодым преподавателем французского языка из ближайшего Елизаветинского колледжа Полем Стапфером, коллегой Джорджа Сентсбери (который знал Гюго только по его книгам)^{1146}. Стапфер, ожидавший встретить неприступного полубога, с удивлением увидел молодого старика в мягкой шляпе и плаще, наброшенном на плечи, который проворно шагал по улице, сунув руки в карманы, в полурасстегнутом пиджаке. Даже в таком растрепанном виде он выглядел очень элегантно. Он держался «очень официально, как в старой Франции, чрезвычайно вежливо», «всегда говорил, что для него „большая честь“ видеть меня», но всегда охотно оттачивал на молодом знакомом своеобразное чувство юмора. «Настоящий джентльмен», который ругался не по-джентльменски, посоветовал Стапферу лечить головные боли при помощи секса, а когда он на несколько недель уезжал в Париж, велел ему «всецело поддаться обаянию парижанок»^{1147}. Очевидно, Стапфер общался с человеком, который, в отличие от автора «Бога» или «Конца Сатаны», никогда не тревожился из-за исчезновения своей личности.

Собственные противоречия Гюго разрешал привычными делами. На рассвете горничная Жюльетты Сюзанна приходила из их дома с кофейником свежесваренного кофе. Кроме того, она приносила ежедневное послание «Жужу» ее «любимому Христу». Начав день с кофеина и комплиментов, Гюго проглатывал два сырых яйца и работал до одиннадцати. Лепестки разорванной рукописи, летевшие с «наблюдательного пункта», показывали, что он напряженно трудится. В одиннадцать он складывал свою рабочую полку, открывал дверь, ведущую в галерею на крыше, и влезал в ванну, которая стояла там всю ночь. Несмотря на купания и растирания, он по-прежнему был подвержен «простудам и судорогам» («несмотря» принадлежит Гюго). Тем временем в салонах нижнего этажа собирались посетители: бывали дни, когда ожидалось, что у выдающихся людей будут приемные часы, как в музее. Гюго радушно встречал почти всех: писателей, собиравших крохи для своих будущих мемуаров, журналистов, которые приходили описывать знаменитое жилище Гюго для своих читательниц. Когда часы били двенадцать, он появлялся в серой фетровой шляпе и шерстяных перчатках, похожий на «хорошо одетого фермера», и провожал гостей в столовую. Старшего гостя приглашали посидеть в «кресле предков»; если он отказывался, ему доводилось наблюдать редкий приступ досады у Гюго.

Еда была простой, но обильной. «По-моему, он во многом следовал той же диете, какую предписывали боксеру-профессионалу в „Человеке, который смеется“, – писал Семюэл Оливер, гость соседа Гюго. – Для мозга – кусочек жареной бараньей ноги или баранья котлета (sanglante), которую запивали холодным кофе и столовым вином. Сам умеренный, он всегда распоряжался, чтобы гостям подавали превосходные вина и ликеры»^{1148}.

Сразу после обеда Гюго выходил на зарядку. Она состояла либо из двухчасовой прогулки, либо из мучительных упражнений, к которым Стапфер присоединился лишь однажды, так как в результате чуть не умер: бег до пота в обнаженном виде, прыжки со скалы в воду и лежание на солнце, чтобы обсушиться. Впрочем, чаще он отправлялся на «гигиеническую прогулку» с Жюльеттой в экипаже, которым управлял кучер по имени Питер. Ему приказано было останавливаться всякий раз, когда Гюго желал записать какую-нибудь мысль или на что-нибудь посмотреть. Иногда в поисках вдохновения он отправлялся в такие кварталы Сент-Питер-Порта, куда не ходят порядочные люди. Кроме того, он ежедневно наносил визит цирюльнику мистеру Блику. Если верить потомкам Блика, которых расспрашивали в 1903 году, волосы, состриженные с головы и бороды Гюго, не выбрасывались: «Поэт настаивал, что сам избавится от них, и уносил их – никто не знает куда»^{1149}. Может быть, их предлагали птицам как строительный материал для гнезд или отдавали Жюльетте для ее музея Виктора Гюго. А может быть, он из суеверия не хотел, чтобы его волосы попали не в те руки: «гости высматривают его следы на берегу моря и подбирают камешки с тех тропинок, где ступала его нога, а потом сохраняют как сувениры великого мастера»^{1150}.

Вернувшись домой, Гюго продолжал заполнять свои три сундука рукописей. Огромные массивы поэзии и прозы нарастали, как коралловые рифы. Время от времени он откалывал от массива куски, которые можно было издать. Каждый день ему приносили целые мешки писем. Часто ему писали просто: «Виктору Гюго, Океан». В июне 1862 года он писал по 150 писем в неделю, и многие обвиняли его в том, что он никогда не отвечает своим корреспондентам. Многие ответы писала Жюльетта Друэ, которая умела замечательно подделывать его подпись^{1151}.