На дальних рубежах - Геннадий Иванович Мельников

— Ты и сказал, изюбрь с быка ростом и рога у него, как корни от дерева.

Сошлись на том, что это была кабарожка.

— Охота, видать, здесь знатная, ели-пали, если зверь сам прямо на человека бежит, — предположил Степан.

— Ух, и зверья здесь, — хором, перебивая друг друга, спешили выплеснуть обширные свои познания сыновья. — И медведи, и изюбры, и олени, и кабаны, и косуля, и барсуки, и еноты, белки, выдра в речках, дикие козы и кабарги…

— И тигры полосатые, кусучие, — испуганно-счастливо дополнил Афанасий, младший, любимый, двенадцатилетний сын. Мария с тревогой огляделась, но дальше как рукой подать сквозь густые заросли ничего не было видно.

— Не бойся, Мария, он вола скушает и уйдет к себе домой картошку окучивать, — подтрунивал Степан, и от веселого гомона и громких восклицаний стало легче толкать телегу, и волы зашагали поживее, отмахиваясь чахлыми кисточками хвостов от висевшей над ними тучи слепней.

Афанасий сломал густую ветку и пошел помогать волам отбиваться от изнуряющих кровопивцев.

— Вола нельзя, нам и землю пахать, и лес возить, никак нельзя, — не соглашалась Мария.

— Тогда, кроме тебя, и некого, — пошутил Степан и тут же ощутил увесистый шлепок по спине.

— …комарика… — пояснила Мария.

И тревога перед неизведанным исчезла, уступила место тысячам повседневных мелких забот и волнений, из которых и складывается жизнь.

***

Основанная в восемьдесят третьем году между двух мелких речушек Лубянки и Ивановки, правых притоков реки Лефу, деревушка Ивановка представляла собой два десятка вольно разбросанных русских изб, тяготеющих к реке, да такого же количества корейских фанз, окруженных огородами.

Встретивший их староста долго выспрашивал, откуда они, как добрались, изучал, шевеля губами, документы, а потом, прикидывая, осмотрел деревеньку и решил:

— Остановитесь пока у Ивана Кривошеева. У него дом новый, просторный, места на зиму должно хватить. Лес напилите, а вывезти вам поможем, следующим летом поставите дом. Да вам помощь и не нужна — четверо мужиков, — пошутил он, заставляя выпрямиться и расправить плечи семнадцатилетнего Андрея, пятнадцатилетнего Арсения и младшего Афанасия.

— Мужики, — поддержала его шутку Мария, жалея сыновей и надеясь, что все обойдется благополучно.

У Ивана Кривошеева просторно не было, хоть и в новом доме. Андрея, Арсения и Афоню определил он в комнату к двум своим сыновьям, а Степану с Марией предложил жить в старой полуземлянке, в которой сам ютился четыре года.

— Жизнь — не мед, помучаетесь, так скорее за свой дом приметесь, — философски заметил он. — Насмотрелись тут за шесть-то лет. Многие приехали с надеждой на готовенькое; как там ни за плуг, ни за топор не могли взяться, словом — нищета, перекати- поле, так и здесь… Безруки. Жизнь — она труд любит, все в ней трудом дается!

Степан и Мария несказанно были рады, что так пофартило.

Место под дом отвели им на бугре над речкой Ивановкой, а участок под пахоту десятин в двадцать указали дальше, вверх по речке Лубянке.

Участок представлял собой понижавшуюся к речке террасу, покрытую густой порослью дуба, березняка, ясеня, осины и орешника, с небольшим, вершка в три, пластом чернозема на суглинистой подпочве. По совету старожилов Степан с сыновьями почти месяц подсекал деревья, чтобы на зиму пустить огонь и сжечь подсохшие стволы, палые листья и сухую траву. Мужики помогли ему отобрать и заготовить строевого леса, который он выволок волами на место будущего дома. Пусть бревна сохнут. Кедры были ровные, длинные и прямые, на распиле желто-кремового цвета, крепко пахли смолой и обещали воплотиться в прочный просторный дом.

— Пятистенок, — уверяла Мария.

Степан хмыкал, но в душе поддерживал жену. Уж если строиться, так надолго. А пока они всей семьей разместились в полуземлянке, чтобы без надобности не стеснять семью Ивана Кривошеева. Впрочем, женщины сдружились, да и ребята были — водой не разольешь. Сыновья помогали отцам в нелегком труде с утра до вечера, но и себе находили время для игр и близкого знакомства с окрестностями.

Степан выбрал время, сходил с Андреем в Никольское и вернулся с коровенкой неизвестной породы, но обладавшей ровным, степенным характером и дающей за дойку с полведра молока. Мария несказанно обрадовалась, чмокнула в лоб, назвала коровенку Зоренькой и велела накосить для нее побольше сена на зиму. Что и пришлось сделать. Как хозяйку ослушаешься?

И еще, на радость мальчишкам, они принесли ветхую кремневку и банку пороха.

— Охота — весомая поддержка в хозяйстве — твердил Кривошеев. — Вот урожай снимем, на зверя пойдем. Научу охоте. У вас там, в Малороссии, небось, страшнее зайца и зверя нет.

Мария с сыновьями успела и огород посадить — немного, с десяток соток, а капуста, и бульба, и морковь, лучок, чесночек, огурки и помидорки взошли дружно и зацвели. Все — и коричневые длинные стволы кедров, сохнущие на солнце, и хрумкающая свежую траву Зорька, и звонкие голоса сыновой радовало Марию, вселяло уверенность в прочность будущей жизни. Приходили корейцы, предлагали взяться обрабатывать его землю за половину урожая, но Степан лишь рассмеялся. В себе и сыновьях он уверен, соседи были заинтересованы в увеличении Ивановки; оно и понятно, когда народу поболее, то в душе спокойнее, а землицы всем хватит, и охотно помогали и словом и делом.

И он всегда шел людям на помощь. Мужские руки ценились на вес золота — крестьянская работа выматывала до такой степени, что, едва придя домой и поужинав, Степан без сил валился на застланный стареньким ватным одеялом топчан и мгновенно засыпал. И Мария, накрутившись по хозяйству, тоже к вечеру чувствовала себя сильно уставшей. Но они радовались тому, что так много дел впереди — земли распахивать необъятно, дом строить, усадьбу городить, всевозможные клетушки-сараюшки лепить, сад садить, пчел заводить… У Марии уже и хозяйства прибавилось — заботливая квочка с выводком маленьких желтеньких цыплят и дымчатый котенок, точивший острые коготки о табуретку и любивший играть в свирепого тигра в густой высокой траве.

Так, в заботах, прошло лето и к осени немного полегчало — и жизнь упорядочилась, и спал гнус. По утрам трава хрустела под ногами инеем, небо стало высоким и бледно-голубым, и в нем закурлыкали гуси. Пора и на охоту собираться. Иван Кривошеев уже сходил и раз и другой, принес пару дюжин уток и гусей, но хозяйственные заботы не отпускали Степана. Старший сын, Андрей, и средний, Арсений, становились все настойчивей: «Батя, дай ружье». А потом взяли без спроса, ушли на весь день и вернулись с целой кучей настрелянных диких уток, чем очень обрадовали Марию. Степан и махнул рукой — охотьтесь, коли желание