На дальних рубежах - Геннадий Иванович Мельников

не говори, что не дюж. Растеряешься, выкажешь робость, струсишь, не дай бог, — мужики и разговаривать не станут, помощи от них не жди, а одному в деревне не прожить. Все делается обществом, хоть лес корчевать, хоть землю пахать, хоть дом строить, глину месить, изнутри обмазывать… Ладно. Подошли к берлоге сторожко ближе. Иван ноги расставил, кремневку к плечу прикладом прижал — для стрельбы изготовился. А Степан, глубоко вздохнув и собрав всю силу, размахнулся и засадил елку в отдушину. Медведь взревел весь, разбуженный, заворочался, но Степан, рассвирепев до крайности, крепко держал елку, уперся, прижимал зверя к земле, мешал ему из берлоги разом выпрыгнуть. Медведь резко дернул елку на себя, а потом ее вытолкнул и полез из берлоги. Степан еще пуще рассвирепел, поднатужился, уперся комлем в его башку, да тут и Иван, изловчившись, оглушительно выстрелил. Медведь дернулся, крякнул и осел в берлоге. А Степан в горячке уже и за нож схватился, но Иван его за руку дернул, — не спеши. Быстро скусил бумажную верхушку патрона, высыпал в ствол ружья порох, пыж загнал, пулю свинцовую закатил, сверху еще пыжом прижал ее, чтобы не выкатилась, сыпанул остатки пороха на полку кремневки и жестом велел Степану шагнуть назад.

— Подождать трошки надо. Если жив, то сейчас в себя придет и полезет наверх с силой удвоенной. А мертв — пар из берлоги идти не будет.

Подождали. Тут-то Степана испуг обильным потом и прошиб, а затем и ознобом. И необъяснимое веселье напало. Иван заметил и сказал:

— Со всеми так по первости. С медведем драться — дело серьезное, а сделал — легкость необычная, разве что ноги становятся как ватные, подгибаются.

Стояли, ждали, смотрели в берложий зев. Потом чуток расслабились, по цигарке крепкого самосада свернули, огонь на трут высекли, перекурили, жадно и глубоко затягиваясь, елкой, для верности, в берлогу потыкали, а потом и медведя, на лапы задние петли набросив, веревками выволокли. Не спешил Иван, добре стрелял, в ухо попал, шкура целая оказалась.

— Перву шкуру себе возьмешь, на обзаведение, а мясо поделим пополам. Потом на шкуру моя очередь будет, — улыбнулся Иван и в плечо толкнул дружески.

Степан согласно головой кивал. Лестно ему было шкурой медвежьей перед женой и сыновьями похвалиться. В жизни-то первая; сам добыл.

За зиму еще три раза сходили они на медведя, так что квитами оказались. А мужики в деревне к первому трофею отнеслись равнодушно, разве что на Степана глядели одобрительно. Совсем за своего приняли, понял Степан. Да Марья с трофеями поздравляла жарко, по-своему…

Весной, когда снег сошел и земля малость отогрелась и просохла, еще пару десятин Степан с сыновьями на волах раскорчевал, распахал, да гречей и засеял. Так мужики деревенские присоветовали. На целине если первой пшеницу посеять, то ее в стебель гонит, колос малый дает. Засеял Степан по три пуда на десятину и собрал сто пудов со своих четырех десятин. Интендантству военному сдал в Никольском. И дом, пятистенок под стропила подвел, но достроить сил и рук не хватало. Оставил до следующего лета.

Земля из него все соки тянула: он жадничал побольше раскорчевать, распахать, засеять, урожай снять. На все сразу замахнулся — и дом, и огород, и пашня, за сад принялся: малины, яблони и слив саженцы привез из Никольского, посадил возле дома. Сосед Варрава парой колодок пчел поделился, которые к концу лета зароились еще восемью. Чем не пасека! И все-то ему удавалось, кажется, да тут несчастья подкараулили и ворохом посыпались. Началось с того, что медведи в деревню ходить повадились, улики с медом все подчистую разграбили. Дальше — хуже. Зорька стала быстро чахнуть и вскоре пала, а от нее заразились волы и тоже сдохли. Не у них одних — мор пошел от соседского, только что купленного в Никольском у маньчжуров быка. Не помогли ни сулема, ни карболка, что фельдшер уездный присоветовал. Землю пахать стало не на чем; деньги, чтобы скот купить, кончились, а ту малость, что за гречу в интендантстве выручили, на одежду потратили. Она словно горела, а голый-босый ходить не будешь, не Африка, чай, зимы здесь холодные.

Вышел Степан по весне на свою деляну — волком взвыл. И к обществу за подмогою не обратишься — два вола и два коня всего на деревню и осталось. И тех пуще глаз беречь стали. А лопатой много ли получится? Хоть корейцев зови, половинщиков.

Тут весть пришла — во Владивостоке собираются железную дорогу строить. Прознали мужики, обсуждать принялись, что деньги, может быть, там заработать удастся. Глаза, они — завидущие, да и жив человек надеждами. Андрей, старший сын, засобирался решительно, да его сильно и не удерживали, разве что Мария глядела жалостливо. Парню девятнадцать исполнилось — ростом, правда, не велик, но крепенький. Ладони широкие, мозолистые, работы не боятся, к труду крестьянскому, тяжелому сызмальства приучен, за себя постоять может, к пьянству склонности не имеет. Пусть идет, глядишь, поможет семье на ноги встать, себе на обзаведение заработает, свадьбу сыграет, отделится…

ВИТТЕ. ПОРУЧЕНИЕ ИМПЕРАТОРА. ГЕНЕРАЛ УНТЕРБЕРГЕР. ОПИСАНИЕ ВЛАДИВОСТОКА

К своему первому докладу императору Александру III недавний директор департамента железнодорожных дел при министерстве финансов, а ныне министр путей сообщения Сергей Юльевич Витте готовился особенно тщательно. Впрочем, и не без оснований, он считал, что, постоянно работая над материалами для выступлений министра финансов Вышнеградского в Высшей комиссии, на которой обсуждались вопросы финансирования всех крупных государственных потребностей и предприятий, а прежде всего нужд армии и военного флота, он был в курсе как их истории, так и перспектив будущего развития.

Обладая несомненными творческими способностями, Сергей Юльевич имел широкий круг родственных связей и деловых знакомств, что помогало ему успешно подниматься по служебной лестнице. Происходил он из семьи дворянина Псковской губернии, чьи голландцы-предки осели в Ингерманландии еще в бытность ее под шведом, до побед Петра Великого. Служа директором департамента государственных имуществ в Тифлисе, его отец женился на дочери члена главного управления наместника Кавказского, по материнской линии из знаменитых князей Долгоруких. Окончив курс Новороссийского университета в Одессе по математическому факультету, Сергей Юльевич твердо намеревался остаться там на кафедре чистой математики, но родственники, с их дворянской спесью, настояли причислиться к канцелярии одесского генерал-губернатора, а в скорости проезжавший в ту пору через Одессу недавно назначенный министром путей генерал свиты Его Величества граф Владимир Бобринский убедил его пойти служить по железнодорожному ведомству. И начинал-то Сергей Юльевич с должностей самых незначительных, обычно занимаемых городскими обывателями, недоучившимися семинаристами