Ручей старого бобра - Александр Шаров

Она понимала: Коля боится того, что бобр встретит ее воинственно, а сама она отнесется к бобру равнодушно.

Но все обошлось благополучно.

Она не сказала про бобра ни «какой миленький», ни «какой пушистенький», как сказали бы другие девочки, но Коля понял, что зверя она «приняла», и снова благодарно почувствовал важнейшее для него сейчас состояние согласия, сходного взгляда на мир.

Он как будто не обращал на Лену внимания и занимался обычными делами: кормил бобра, чистил помещение. Она тоже молчала, стараясь не мешать ему. Только перед уходом Лена погладила бобра — без опаски, медленным и спокойным движением, как гладят собаку, полностью доверяя ей.

Когда они вышли, над лесом уже высоко поднялась луна, но поверхность ручья была затемнена тенью, отбрасываемой стеной леса; только к ближнему берегу жалась узкая серебряная полоска, изогнутая тут, в излучине, словно месяц на ущербе. Они стояли долго и видели, как полоса эта растет, остро наточенной саблей разрезая ручей.

Потом свернули на полянку, чтобы захватить лопаты, но ушли не сразу, переглянулись и, прислонив черенки лопат к деревьям, забрались в шалаш.

— Маленькой я любила сидеть под столом. Ты тоже?

Он кивнул.

— Или в пещеру забраться, у нас горы и пещер много. Тихо, вода капает. Мы с отцом часто в горы ходили. Выберешься если вечером, звезды не так, как тут, — она протянула руку вверх, касаясь пальцами веток шалаша, — а везде; и впереди, и под тобой — низко, у моря.

— А я люблю в лесу. Ляжешь и лежишь… Или в высокой траве.

— Да, это тоже хорошо, — подтвердила она. — А после войны я в пещере один-единственный раз была. Не могу — бомбоубежищем пахнет. Понимаешь?..

Коля проводил Лену и вернулся домой около полуночи. У Алексея сидела Алла, и Коля тихонько прошел к себе.

Уже прощаясь, Алла сказала:

— Имей в виду, Шиленкин под Кольку подкоп строит. Это не Колька прошел?

С посторонними она называла мужа по фамилии.

— Не знаю, — отозвался Алексей.

— Он, — прислушалась Алла к удаляющимся шагам. — Не люблю я твоего Кольку, но ты имей в виду все-таки!

— Что за подкоп? — встревоженно допытывался Алексей.

— Разве у него узнаешь, у Шиленкина? — Она зевнула и потянулась. — Но строит, это точно. Они там чего-то о Кольке разговаривали, чего-то он там небедокурил, Колька, и Шиленкин сказал: «Это дело надо обобщить». Я сама слышала. Он если говорит: «Надо обобщить», — хорошего не жди. Уж я знаю!

Алексей промолчал.

— Не везет мне на женихов, — продолжала Алла с полуулыбкой на сонном лиде. — Аристов… тот малахольный. Паж. Знаешь, у этого, у Дюма, были такие пажи. Разве с пажом проживешь?.. Ты водку любил, а не меня. Шиленкин?.. Он бог его знает что любит, но тоже только не меня.

— Сама ты себя не любишь, — вздохнул Алексей.

— Это ты от Василия Лукича слыхал, за ним повторяешь? — насторожилась Алла.

— Сам додумался.

— Сам? Не похоже… — Она шагнула к столу и посмотрелась в бритвенное зеркальце. — Почему не любить? Любить еще можно. — Потом заторопилась — Ну, я пойду, а то Шиленкин, не ровен час, начнет «обобщать». — У дверей остановилась и еще раз повторила — Так что насчет Николая ты имей в виду. — Оглядевшись по сторонам, заметила: — Голо как тут. Хоть бы Колька цветов принес. А то неуютно, нежилью пахнет.

⠀⠀

⠀⠀

7

⠀⠀

Шиленкин появился в районе два года назад и первое время даже не распаковывал чемоданы. После войны он служил в дрезденской комендатуре, знал немецкий язык, имел некоторые связи и ожидал назначения по дипломатической линии. Тогда-то, почти сразу после демобилизации, он и женился на Алле.

— Дипломату нельзя без жены, — пояснил он одному из знакомых и развел руками — жест, который очень легко было истолковать: что, мол, поделаешь. Потом добавил: — Здорово похорошела девка. Я, как встретились, сразу представил ее в длинном платье на приеме в посольстве. Подходит какой-нибудь иностранный атташе. «Знакомьтесь: моя супруга, госпожа Шиленкина». Она в длинном платье будет просто неотразима.

Но дипломатического назначения не последовало: подвела недостаточно лестная армейская характеристика, — и Шиленкин остался в районе.

Посторонним он не показывал глубочайшего разочарования и позволял себе изливать раздражение только на жену:

— Ты, Алка, дамочка для раутов. А мне нужна районная баба, которая и постирает, и пошьет, и сготовит, и козу подоит, и с огородом… На зарплату не проживешь.

Алле хотелось, чтобы ей сочувствовали, и она обо всем рассказывала Алексею. Тот искренне жалел ее, и ему, вероятно, даже не приходило в голову упрекнуть свою бывшую жену: почему она так легко разрушила его жизнь и почему теперь, даже поняв характер Шиленкина, не уходит от него?

Очевидно, Шиленкин считал, что назначение директором Ра́гожской школы — для него единственный шанс «выплыть», и готовился крепко держаться за новый пост. Став «исполняющим обязанности», он сказал жене:

— Надо так: короткая перебежка, падай камнем и окапывайся.

Шиленкин и стал окапываться с первого дня.

Прощаясь с заведующим районо, он шутливо заметил:

— Я этот «зайчатник» проанализирую.

«Проанализирую» или «разанализирую» были любимые слова Шиленкина, точно так же, как и «обобщу» или «обобщим».

Заметив взгляд заведующего, покоробленного развязным выражением, Шиленкин простодушно улыбнулся и тут же решил изменить тактику.

— В лоб не выйдет, необходим маневр, — сказал он Алле.

Уже вступительная речь на педсовете нового «исполняющего обязанности» показала, что решение о маневре им не забыто.

Первые полчаса Шиленкин с чрезвычайной прочувственностью говорил об исторических заслугах Василия Лукича, но слово «исторические» звучало почти как «доисторические», и в речи так часто употреблялись выражения вроде «давайте же будем помнить его установки», «давайте дружно нести педагогическое знамя, уроненное ослабевшей рукой», что у присутствующих невольно создавалось жутковатое впечатление, будто разговор идет не о живом человеке, а почетном покойнике.

Выпив воды, оратор изменил тон с печально-торжественного на сурово-деловой и заметил, что надо подходить к своей деятельности, «учитывая уроки недавно отгремевших битв», а именно: меньше думать о прошлом и значительно больше о будущем, то есть об исправлении ошибок.

— А такие недочеты налицо. Это, во-первых, недостаточный упор на вопросах успеваемости и, во-вторых, недостаточный упор на вопросах дисциплины.

Он был настолько умен, чтобы почувствовать, что первой своей речью любви не снискал, но на этот раз линии не изменил, а, напротив, решил «развивать успех» и прежде всего громить в «зайчатнике» распущенность.

Но для этого необходим был «материал».

Чутьем Шиленкин чувствовал в школе то,