Ручей старого бобра - Александр Шаров

«В комнате отца окна были завешены, врачи говорили, что папе свет вреден, — рассказывала Лена. — Оставалась только одна щелочка; в тот месяц солнце появлялось против щели около пяти утра; тогда свет падал прямо на подушку и на лицо отца. Он просыпался и радовался. «Это как на поверке: «Талызин?» — «Здесь Талызин!» Значит, солнце считает живым, еще не сняло с довольствия. И не реви! Радоваться надо, а не реветь»… А тогда я поднялась среди ночи и тихонько прошла к отцу; он спал, и я тоже задремала. Проснулась в пять, солнце как раз у щели. Посмотрела на отца, а он…»

Николай тоже стал считать блики.

Они были опаловые, объемные, прозрачные; золотистый оттенок просвечивал, как желток сквозь скорлупу. Вероятно, они действительно походили и на птичьи яйца, и на жемчужины, хотя бог их знает, как они выглядят — жемчужины.

Лена все не приходила.

Коля выпрямился во весь рост, пробил головой шалаш, потом доломал его: «Хижина десяти молний» больше не была нужна. Все кругом сразу сделалось невеселым: вялые, по-осеннему желтые ветки, из которых был построен шалаш, разоренный участок.

Дома Николай сказал брату, что хочет три огуречные грядки и одну томатную занять под горох. Он очень боялся, что Алексей рассердится, начнет расспрашивать и не поймет.

Но брат только пожал плечами:

— Делай как знаешь.

А когда Коля сразу же начал перекапывать грядки, Алексей вынес вторую лопату и принялся помогать ему, как будто это самое обычное дело — уничтожать огуречные плети.

Скоро к Колобовым пришла Лена, и по ее испуганному лицу Николай понял, что случилась новая беда. Но расспрашивать не стал: Лена сама расскажет, если будет нужно.

Когда горошины были водворены в землю, таблички с обозначением сортов расставлены по своим местам, Николай и Лена устроились на скамейке в углу двора — любимом своем прибежище.

Довольно долго они молчали, потом Лена без всякой подготовки сказала:

— Бобра у тебя решили отнять. Вот что.

— Как — отнять? Моего бобра?

— За бобром будет ухаживать Гога. А тебя директор велел на пушечный выстрел не подпускать.

Лена сообщила все это, не глядя на Николая. Она переоценила его силы и теперь, привлеченная странным, неверным звуком его голоса, повернулась, увидела слезы на его глазах и вскрикнула:

— Да что ты! Это же только на шесть месяцев! Что ты, Колька!

Лицо у Коли было такое странное, «неживое», объясняла она потом, так испугало ее, что она обеими руками схватила его за плечи и стала трясти, выкрикивая:

— Колька! Миленький! Что ты! Да перестань!..

Подбежал Алексей, с силой поднял их обоих за руки со скамьи и, не расспрашивая, повел в дом.

⠀⠀

⠀⠀

8

⠀⠀

В трудные дни Алексей внушил себе, что он, собственно, никому не нужен, никому уже не может принести счастья. Люди слабой воли, усталые, часто бессознательно прикрываются таким горьким самоосуждением. «Алла ушла, — говорил он себе. — Один Коля со мной. Так он сильный, во всяком случае гораздо сильнее, чем я, и в помощи не нуждается. Какая уж тут помощь!..»

Теперь вдруг оказалось, что Коля вовсе не такой сильный. Алексей очнулся, словно после глубокого сна, и почувствовал необходимость действовать. Но действовать оказалось совсем не легко.

Все учителя, которых Алексей знал, разъехались на каникулярное время. Оставался, правда, в Ра́гожах Чиферов, преподаватель русского языка и Колин классный руководитель, но Алексею он казался холодноватым и равнодушным, а тут холода и равнодушия было и так достаточно.

Алексей чувствовал, что ждать осени — возвращения других преподавателей — нельзя: брат в таком нервном и тревожном состоянии… Подумав, Алексей решил посоветоваться с начальником депо — человеком, много пережившим, умным и справедливым. Тот с первых же слов нахмурился и отрицательно замотал головой:.

— Нас, Алешка, пороли так, что мясо из портков лезло. И ничего, только задница затвердела; с бронированной задницей легче жить. А с нынешними ребятами чуть что против шерсти — крик и всякая ерунда. Шиленкин этот, надо думать, нашему Лукичу в подметки не годится. А поступает правильно. Велено мальцу: того не делай, — пусть слушается. Правильно, и ничего не скажешь. Подлый он, верно, человек, Шиленкин, и Алку запутал, я ведь понимаю! А тут правильно поступает.

Алексей после этого разговора вернулся подавленным, но с той же лихорадочной жаждой деятельности, которая в тяжелую минуту иногда овладевает даже самыми слабыми натурами.

Он было лег, поднялся, долго ходил по саду, постучал в мое окошко и, просунув растрепанную голову, окликнул:

— Не спите?.. Пойдемте к Чиферову вдвоем? У одного у меня не получится. Попробуем вместе, а?

Яков Андреевич Чиферов жил в том же доме, где и Шиленкин, только вход с другого крыльца.

На школьном дворе и в парке было по-летнему пустынно. Я шел немного впереди Алексея и на повороте тропинки почти столкнулся с Георгием Нестеровичем.

Тот рассеянно поднял глаза, узнал:

— А, художник! Опять, значит, прибыли увековечивать! — Взял у меня из рук альбом, вяло, без особого интереса перелистал его, потом вдруг оживился: — Вот и хорошо, что встретились! Вы как: карандашиком только или можете многокрасочно? Видите ли, какое дело, осенью наш юбилей — двадцать пять лет школе! Средства кое-какие отпущены. Надо изобразить к торжественному вечеру с одной стороны основателя школы — плох он, между прочим, наш Лукич, очень плох, — а напротив панно — так, что ли, это у вас называется? — действующий коллектив преподавателей, ну в окружении ребят, разумеется. — Он вопросительно поглядел на меня. — Заходите часов в восемь, чайку попьем, потолкуем.

Алексей при виде Шиленкина отступил в тень и стоял, повернув голову в сторону, видимо сердясь на себя за нерешительность. Когда шаги Шиленкина заглохли, Алексей вышел на середину тропинки и, глядя ему вслед, медленно проговорил:

— Вы думаете, я его ненавидел? Раньше, когда с Аллой? Честное слово, нет. Наоборот — думал: красивый, талантливый, с будущим. А теперь ненавижу. И не красивый он вовсе. Правда?

Чиферову лет сорок, может быть сорок пять. Лицо у него бледное, с умными прищуренными серыми глазами; замкнутое — так сказать, не допускающее внутрь посторонних. Такими изображали прежде петербуржцев. Он и происходит из коренной питерской семьи. Отец