Молодость может многое - Александр Сергеевич Омельянюк

Эта горькая весть обожгла её сердце, и она спросила толпу:

— «Как же это так? А деньги? Он оставил мне денег? Как же я в холодную-то зиму без обувки и одежды одна на чужой стороне?».

Но люди лишь в смятении опустили головы. Смотреть в жгучие, полные слёз и отчаяния, глаза молодой женщины им было невыносимо.

Все предшествующие дни Олена предчувствовала и ждала какую-то беду. И вот она пришла.

Ещё не остыло супружеское ложе, как она осталась одна, причём беременной. Её мужа Леонтия Мишина взяли на пятнадцать лет в армию.

И жить в практически чужой семье на правах работницы она не могла. Поэтому и попросилась домой. Мать её поддержала.

А отец уже тогда проявил себя, настояв на своём:

— «Отрезанный ломоть обратно не приставишь. Живи, куда Бог послал!».

И вот развязка. Отец добился своего — оставил её одну, беременную, в чужой стороне, без денег, и без предупреждения. Жестоко!

— «Были б деньги, я поехала бы домой» — тихо, уже почти полностью обессилив, простонала Олена.

В этот момент она ещё не думала, что останется здесь. Где-то, может в самом дальнем уголке её души, ещё теплилась надежда на возвращение домой. Но окружающие её люди продолжали молча сидеть, опустив головы.

И вдруг она совершенно чётко представила себе, что каждый, заработанный ею в поте лица пятак посчитан и спрятан, зарыт, как какой-то клад, и предназначается для нищих и обездоленных людей, которые сами не могут заработать себе на пропитание, и ждавших с заработков её с отцом.

Сама же Олена в силу своих внутренних убеждений не могла просить кого-либо об одолжении.

Эта мысль успокоила будущую мать. Ибо ей было, ради чего жить, ради кого работать, и она поняла, как надо действовать.

Такая мысль и обуявшая решимость вмиг высушили слёзы на её бледных щеках, вдруг начавших покрываться нездоровым румянцем. Она словно на пружинах решительно встала, и быстро пошла прочь из здания вокзала, с трудом протискиваясь сквозь отдыхавшие в разных позах тела, не видя облегчённо-удивлённых взглядов, устремлённых на её, ещё не потерявшую стройность, фигуру.

Её путь теперь лежал в обратном направлении по той же дороге, которую она только что с такой упрямой силой преодолела. Но она так и не узнала причину, по которой жестокий отец оставил беременную дочь одну в Оренбуржье, ибо своего отца Михаила она больше никогда не видела.

Через четырнадцать лет из армии вернулся Леонтий, с трудом разыскавший Олену с их общей дочерью — тринадцати летней Екатериной, не имевшими своего дома, потому сменившими несколько мест жительства.

Но к тому времени у Олены от невенчанного брака с Алексеем, работником купца Чернышёва, уже родились ещё двое детей — Кузьма и Аксинья.

Встретившись, за столом Олена с Леонтием в плаче сожалели, что полжизни уже прошло. Но Леонтий предложил семью всё же восстановить.

— «Ну, что ж, Катюшка, отец приехал. Жить будем вместе?» — спросила Олена, обнимая старшую дочь.

Но та, вдруг почувствовавшая силу своего влияния на мать, и никогда ранее не чувствовавшая отцовской ласки, неожиданно грубо отрезала:

— «Ну, вот ещё! Теперь нечего нам с отцом делать. Мы уже и сами себя кормим!».

Эти опрометчивые слова девочки оказались решающими в тот вечер распутывания клубка жизненных противоречий и проблем. Олена Михайловна так и осталась без мужа, а Екатерина Леонтьевна всю свою последующую взрослую жизнь слёзно жалела мать и казнила себя за ту детскую жестокость и недальновидность.

Когда Кате пошёл шестнадцатый год, её жёсткий характер проявился полностью. Она могла одна запрячь быков в упряжку, поставить их в борозду и даже развернуть их на распашке. Она стала опытным погонщиком быков, или как про неё говорили «погонычем». Работала она им с ранней весны и до поздней осени. Эта работа была тяжёлой — весь день, а то и ночью, и без замены, хотя самих быков меняли.

Бывало так, что идя ночью или рано утром рядом с повозкой, Екатерина засыпала на ходу, отставая о неё. Но очнувшись, быстро догоняла быков, потешая свою душу окриками и веселя их:

— «Цоп, Белый! А ну, ещё потянем!».

Для защиты ног от копыт неуклюжих быков Екатерина придумала надевать на себя лапти больших размеров, чтобы бык наступал хотя бы на пальцы. А оборку от лаптей приспосабливала для быстрого накручивания онучей.

По воскресеньям она бывала дома. Накануне вечером, перекинув кнут через плечо, повесив котомку за спину, она шла в Балейку. Вечером — баня, а в воскресенье — церковь. И опять новая трудовая неделя.

Голубоглазая и розовощёкая, невысокая, но ладная, в лаптях и с кнутом через плечо Катюша Мишина выделялась среди своих подруг серьёзностью и молчаливостью.

Однажды, в одну из суббот осени, возвращаясь с работы по центральной улице вместе с подругами, она услышала крики пробегающих мимо мальчишек в висящих на них колом шубейках.

А один из них в отцовском малахае, пробегавший рядом, чуть ли не на ухо прокричал ей:

— «Катька, Катька, а тебя замуж отдали! Отдали!».

— «Брысь, вы, дьяволы!» — взялась она предостерегающе за ручку кнута, висящего через плечо.

Но это известие обожгло сердце. И перед её глазами сразу как будто встал во весь рост Петька Коляскин.

Каждое воскресенье он проходил мимо дома, где жила Катерина, в расшитой рубашке-косоворотке и начищенных хромовых сапогах, из-под курчавого чуба сверкая своими большими улыбчивыми глазами.

Если это Петька, спрошу его, сколько раз он падал у нашего двора, споткнувшись о камень? — подумала Катюшка, и лицо её вдруг вспыхнуло румянцем. Люб был ей этот Петька, но с ним она ещё ни разу не разговаривала — не приходилось.

Дома она в сердцах бросила кнут, и широко распахнула дверь в кухню. На шею ей бросились младшие брат и сестра Кузька и Аксюта.

— «Милая, хорошая, красавица моя! — запричитала мать, хлопоча возле дочери — Пришла, уморилась, скорее иди, ешь кашу с тыквой. Иди, ждём тебя!».

Катюша обняла Кузьку, поставила на ноги малышку Ксюту, и подошла к умывальнику. Нагибая за носок умывальник, она краешком глаза наблюдала за матерью. На столе, в деревянной разрисованной чаше, её уже ждали горячие щи. Там же лежала не начатая буханка ароматного чёрного хлеба.

Мать принесла свежее, тонкое, холщёвое полотенце:

— «Утирайся!».

Екатерина молча съела щи и попробовала пахнущую мёдом тыквенную кашу.

— «Кузя, дай воды!» — попросила она.

Братик, зачерпнув в большом чугуне полный ковш воды, двумя руками поднёс его сестре.

— «Ну, а теперь в баню. Мы-то уж помылись — заторопилась мать — Там ещё осталась вода, да и пар был!».