Цицианов - Владимир Лапин

В ответном послании Цицианов повторял, что он вовсе не искал войны с Персией, а был вынужден ответить на вызовы агрессивных соседей. Заявляя о неукоснительном выполнении царской воли прекратить боевые действия, он тем не менее сделал ряд замечаний и поставил несколько вопросов, которые демонстрировали если не его несогласие с позицией Петербурга, то по крайней мере сомнения в возможности добиться того, чего там хотели. Как опытный военный, князь назвал «наизатруднительнейшим» предлагаемый ему вариант «оборонительной» войны при протяженных границах и малочисленности войск. Употребить слово «невозможный» ему, по всей видимости, не позволили только дисциплина и чувство верноподданного.

Цицианов дерзнул поставить перед императором и его ближайшим окружением три крайне неудобных вопроса: «1-е, когда Баба-хан или сын его придут в Карабаг с войском для лишения обывателей пропитания на зиму преданием огню богатых жатв их полей, идти ли мне с войсками по трактату выгонять их из оного ханства или ограничиться оставлением гарнизона в Шуше без подавания ему помощи; хана же провести разными предлогами, советуя ему о терпении, хотя бы он опираться стал на 5-ю статью Высочайше утвержденного трактата? 2-е, буде Баба-хан или сын его, не удовольствуясь вышесказанным, потянутся через Дагестан к Дербенту… воспрещать ли им тот переход, ибо сие последнее не может входить в оборонительную войну? 3-е, буде тот или другой обратится к стороне Эривана, отколь четырьмя дорогами может войти в Грузию, не имеющую ни одной крепости, могущей удержать или остановить успехи впадшего неприятеля, то двинуться ли мне с войском к Эривану или четыре входа защищать, — хотя сие последнее почти невозможным почитать можно?»^[791] Все эти вопросы фактически являлись протестом против требований, совершенно расходившихся со здравым смыслом и представлениями о международных правовых нормах. Как мог, например, в дальнейшем Цицианов говорить о нерушимости обещаний императора, о строгом соблюдении условий договоров, если Россия отказывала в помощи своему союзнику и равнодушно взирала на то, как противник разоряет дома его подданных, обрекая их на голодную смерть? Подобное поведение ставило жирный крест на последующих попытках расширить пределы империи в Закавказье. Владетели увидели бы свое будущее в случае принятия присяги на российское подданство: при конфликте с Персией царские войска будут запираться в крепостях, царские флаги будут развеваться на башнях как символ принадлежности края России — и в то же время конные толпы будут беспрепятственно опустошать села, убивать и угонять в плен столько людей, сколько им вздумается.

Особое недоумение у Цицианова вызвала фраза Чарторыйского о том, что «мы воюем с Баба-ханом, не зная, какое он имеет неудовольствие против русских», и намеки на то, что следует объяснить персидскому правителю отсутствие у него причин вторгаться в российские пределы. С плохо скрываемой усмешкой Цицианов писал: «…И начинающий понимать персиянин знает неудовольствие Баба-хана против нас, а именно: за то, что мы лишаем Персию того, чем она владела целое столетие; Грузинский царь не мог царствовать без фирмана Персидского; Эривань, Карабаг, Щеки и прочие ханства, хотя по отдаленности и не такое повиновение имели, но всегда в зависимости были. Из сего следует, что кто у другого что отнимает, тот не может ожидать от него равнодушия; но всего сего еще мало для Баба-хана к угрожению падением его власти: имев левый берег Аракса и Куры в нашей зависимости, не должен ли он ожидать, что правого берега адербейджанцы выйти захотят из-под его тиранической власти? Жертвой сих подозрений прошлой зимы был Карабагский Аббас-Кули-хан, замененный наперсником Баба-хана Пир-Кули-ханом». Правда, свои скрытые возражения генерал смягчил ритуальным уверением в непоколебимом намерении точнейшим образом выполнить все высочайшие предначертания. Показав столичным фантазерам всю нереальность их предположений, Цицианов предложил завершить войну не попыткой каким-то способом «уговорить» Баба-хана сохранить «статус-кво», а решительным ударом. По его мнению, следовало осенью 1805 года занять Баку и присоединить Эриванское и Ширванское ханства. После этого следовало «послать к Баба-хану с объявлением, что Россия дает ему мир, поставя рубежом ее завоеваний Араке и Куру», В дополнении к посланию Цицианов напомнил, что двухлетние боевые операции по существу носили характер оборонительных, поскольку присоединение территорий диктовалось не желанием захвата какого-то жизненного пространства, а созданием безопасности Грузии. Он еще раз заявил о порочности такой манеры ведения боевых действий, при которой население оставалось без защиты. «Таковое равнодушие нашего правления к их разорению, как и поверхность персиян, гораздо еще вреднее, потому что они не замедлят отвратить новоприобретенный народ от их ханов и от русских»^[792]. К тому же тотальное разорение подвластных России территорий создавало проблему снабжения войск провиантом и фуражом. А без этого командование не могло вырабатывать стратегические и оперативные решения.

Последним, вероятно, самым сильным и одновременно самым рискованным фрагментом в послании Чарторыйскому являлось упоминание Цицианова о личной к нему неприязни шаха и, как следствие, бесперспективности его роли переговорщика. «Баба-хан, озлобленный мной и считая, что я все сии завоевания и приобретения делаю своевольно, не охотно захочет войти со мной в переговоры, — писал генерал, — и для того отозванием меня отсель можно бы, я думаю, скорей наклонить его к переговорам, и мой преемник, будучи снабжен от Двора полным наставлением относительно переписки, мог бы тотчас по приезде его сюда начать ее с ним приветствием и объявлением о приезде его на мое место».

Что думал на самом деле этот умный и прозорливый человек? Этого мы никогда не узнаем. Остается только гадать и выбирать, какой ответ в большей степени соответствует нашим представлениям о характере генерала.

Может быть, Цицианов после двух лет управления краем оценил всю сложность стоящих перед ним задач и пожелал уйти непобежденным? На его глазах ценой огромных усилий и потерь удалось добиться лишь символической покорности Джарской области — крошечного уголка по меркам края. Генерал с большим военным опытом понял, какая военно-политическая бездна, способная поглотить тысячи и тысячи жизней, разверзлась перед ним. Возможно, Цицианов избрал такое предложение как своеобразную форму ультиматума: если в Петербурге настаивают на немедленных мирных переговорах — пусть присылают другого человека, который не имеет личной вражды с Баба-ханом. Хотя он и понимал, что даже обиженный его строптивостью Александр I вряд ли решится «поменять коней на переправе». А может быть, Цицианов был жестоко обижен открытым признанием того фронта, на котором он сражался и рисковал жизнью, фронтом второстепенным? Он прекрасно понимал, что его не отправят на покой, а дадут важную должность в армии на европейском театре военных действий. Два его преемника на посту командующего Кавказским корпусом — А.П. Тормасов и Ф.О. Паулуччи — в 1810 и 1812 годах были отозваны Александром. Первый возглавил Дунайскую армию, передав ее впоследствии генералу Чичагову; второй был начальником штаба сначала 3-й, а затем 1-й Западной армии. В октябре 1812 года Паулуччи стал рижским военным губернатором и начальником отдельного корпуса.