Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Ну-ка, не лай на него, Богом прошу, не лай на него! прикрикнул Городской Плотник, когда собачонка, заходясь в лае, скакнула вперед через кучу бычьего навоза. — Не бери ее, продолжил он, спускаясь с платформы. — А то всего обоссыт. Ну вот, договорил он и, возвышаясь над гостем, осмотрел его с откровенным и нескрываемым любопытством. — Ну вот, повторил он, — что ты выглядишь усталым, меня ничуть не удивляет. Сюда да из Эфиопии и трех Индий{255}.

— Эфиопия! Боже правый, да, я как будто пришел оттуда.

Глаза Городского Плотника блеснули, он прислушался и сделал вид, что услышал. — Я знал, конечно, что рано или поздно ты явишься, сказал он. — И ты один? Он придвинулся в ожидании кивка, который и получил. — Я так и знал, конечно, продолжил он тогда. — Ныне путешествовать с десятью тысячами рыцарей и сотней тысяч пехотинцев — это наверняка стесняет.

И все-таки в Городском Плотнике сквозило легкое разочарование.

— Вернувшись, я… что ж, слава Богу, я вернулся.

Городской Плотник наблюдал, как он проводит рукой по подбородку, улыбается. — Вернулся, повторил Городской Плотник, отступая от него, чтобы посмотреть на небо над ними, — когда мы возвращаемся, конечно, мы можем снова продолжить надлежащие обычаи. Но здесь… он провел рукой перед собой, — здесь, конечно, понятия не имеют, что такое герой. Я живу в окружении людей, понятия не имеющих, что такое герой. И знаешь, почему? Как же, потому что они понятия не имеют, что делают сами. Ни малейшего! Ни малейшего понятия на этом свете или на том, что они делают на божьей зеленой земле. О, в странный край ты пришел меня увидеть. Понятия не имеют, что такое герой, понимаешь, но так в них нуждаются, что выдумывают особые игры, бить по мячику палкой и прочий вздор, а кто победит, тот у них и герой. А потом, продолжил он, подсаживаясь, судя по всему, на свой излюбленный конек, — когда и это надоедает, устраивают целые войны, у которых причин существовать не больше, чем у тех, кто в них участвует, и мальчишка может стать героем, сражаясь за жизнь, которая изначально чего-то стоила, под угрозой ее лишиться, лишиться или умереть ради спасения жизней тех, кто понятия не имеет, что с ними делать. К счастью, продолжил он и наклонил голову ближе, — для большинства из них есть выход. Они зарабатывают деньги, хрипло прошептал Городской Плотник. — Ну и хорошо, что открыто такое спасение, им есть хоть чем заняться, чтоб не путаться под ногами у нас. Он выпрямился, глядя на площадку своего воздушного шара, все еще со сложенными руками и торчащими из рукавов чумазого исподнего локтями. Он плотно сжал губы над деснами, кивнул. — К счастью, почти каждое столетие появляются такие, как ты и я, чтобы держать выход открытым. Но, повысил голос он, направляясь к углу сарая и встав там, расстегиваясь спереди, — нам нужно беречься, понимаешь, нам будут чинить помехи. Здесь, сказал он, махнув свободной рукой на площадку шара, они пытаются помешать. Пытаются помешать величайшему пути героя, гоняя на своих поездах и своих самолетах. Что там, путешествие стало главным занятием тех, кому нечем заняться, за ним найдешь и второсортных королей, и всяких прочих бесполезных людишек. Ну вот, всегда лезут мешаться в сферы героизма, пытаются приобщиться к труду великих, глядят на хорошие картины и рассуждают так, будто знают о них больше того, кто их написал, и хорошую музыку так же слушают, потому что подозревают истину, но не хотят заплатить цену, все они подозревают, что человеку нужно чем-то заняться, договорил он, стоя над легким облаком пара, поднимающимся от серых досок сарая.

— Чем-то заняться? Почти все неприятности в мире — от тех, кто ищет, чем бы заняться.

— Ну вот, сказал Городской Плотник, застегиваясь и выпрямляясь к нему, и кивая так, будто слышал. — Конечно, они превратно понимают — все хорошее, что мы имеем, делаем и открываем, и самым лучшим вещам достается хуже всего. Генералы и миссионеры и… но нам нельзя тратить на них время, сказал он, поднимая глаза от площадки к небу, — с шаром можно делать лишь одно.

— Подниматься? Остается лишь одно, когда поднимешься.

— Опасность? Да они не знают, что это значит, сидя в своих самолетах и удивляясь, когда падают с неба. Как же, они и испугаться не успевают, настолько удивляются, когда их поднимают так аккуратно, застраховав от всех несчастных случаев. Как же, у них головы лопаются, как дыни, раньше, чем они соображают, что с ними случилось, сидя в своих деловых костюмах на шестидесяти милях в часах, гадая, не потекут ли их авторучки, а потом они уже размазаны по всем двадцати акрам чьей-то чужой земли. Нет, не опасность. Одиночество. Одиночество — вот та цена, которую они не хотят заплатить. Городской Плотник на минуту погрузился в раздумья; и за углом сарая зашумел только что поднявшийся ветер. Он взглянул на солнце, спутавшееся с облаком, что формой было почти как верблюд, с нечетным числом ног, разумеется, и Городской Плотник тут же заметил, — Бактриан. Солнце вошло почти между двух горбов и затем, из-за скорости всего наверху, казалось, будто оно пыталось оттуда сбежать, а его тело, видимое вдоль несущейся кромки, — будто вот-вот вырвется. — Ты на него посмотри, ты на него посмотри, сказал Городской Плотник, стоя кривобоко. Затем обернулся и заявил с уверенностью в голосе, с состраданием, — Величайшее несчастье солнца — у него нет истории. Вот почему ему там никогда не одиноко.

Затем с удивительной гибкостью он зашел за площадку для воздушного шара и уже оттуда окликнул, — Это? видел? Я не держу его на виду, им это очень интересно, Американскому легиону{256}… Он развернул двухдюймовую трубку на треножнике. — Я видел, как они крадутся сюда посмотреть в него, но, когда не находят внутри линз, думают, будто я его разобрал. Конечно, линз и не было, они только путают.

— Тогда…. что это?

— Да, раз они не знают, что искать, то конечно ничего и не видят, плутают среди бела дня. Наверху столько дневного света, что ничего не видно, com только не