Женщины Девятой улицы. Том 2 - Мэри Габриэль

Все было так серьезно. Я была ужасно грустной, а люди, с которыми я общалась, — такими удручающими. Вот я и начала делать что-то смешное, чтобы стать хоть чуть-чуть радостнее, — и это сработало. А еще я была совершенно уверена, что мои произведения всем понравятся, потому что мне самой было ужасно весело над ними работать^[1858].

Так же как «Вашингтон переправляется через Делавэр» Ларри или «Невесты с Гранд-стрит» Грейс, скульптуры Марисоль, напоминавшие тотемы или фетиши и постепенно выросшие от настольных статуэток до фигур в натуральную величину, уходили корнями в повседневную жизнь, политику и массовую культуру. Они воспроизводили все это с видимым недоумением. (Не зря Кьеркегор говорил, что глубочайшая серьезность современности вынуждена проявлять себя через иронию^[1859].) Создавалось впечатление, что Марисоль заселяла свой мир такими же молчаливыми фигурами, какой была сама. Эти произведения в их непостижимой таинственности неизменно радовали глаз, как и сама художница. А еще они были на редкость завершенными. С самого начала работы над ними у Марисоль появился свой уникальный стиль, приковывавший внимание как техникой, так и необычным видением автора. Те немногие люди, которым посчастливилось видеть ее творения на раннем этапе ее творчества, сразу понимали: они имеют дело с на редкость талантливым и самобытным скульптором. Ведь ее работы порывали с традициями абстрактного экспрессионизма в скульптуре так же, как полотна Грейс и Ларри выходили за рамки стиля первого поколения художников в живописи. Может, в этих частных случаях проявился дух времени. Или же они стали следствием неизбежной эволюции — так подросток, засунувший транзисторный радиоприемник в карман рубашки, неминуемо и неумолимо отдалялся от родителей.

Именно в таком свете Фрэнк видел развитие своих более молодых друзей-художников, выходивших из-под власти чистого абстракционизма, за который ратовали их старшие собратья. «Художники, с которыми я общался в то время, прекрасно знали, кто был поистине Великим, и не собирались подражать их работам. Они хотели скопировать только их дух», — рассказывал он^[1860]. Иными словами, они не отрицали заслуги мастеров, творивших до них. Но в то же время эти художники сконцентрировались на поиске самих себя, в искусстве и жизни. По словам Элен, «создается впечатление, что художник традиционно находит что-то новое (если отыскивает таковое вообще), упорно и со страстью следуя за кем-то до тех пор, пока уже не останется никого, по чьим стопам можно пойти, кроме него самого»^[1861].

Весной 1954 г. Марисоль познакомили с пятидесятилетним Биллом, и они стали любовниками. «Это был самый романтичный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, — скажет она много лет спустя. — Большой идеалист… Он был моим героем. На самом деле он до сих пор мой кумир, и я очень многому научилась у этого человека»^[1862]. Но среди полученных ею тогда уроков был один весьма негативный опыт, связанный с пьянством^[1863]. В тот период, немного разбогатев вследствие продажи картин, Билл начал пить кроме пива скотч, бурбон и мартини. Он вообще становился неуравновешенным, когда работа не шла (что, по его мнению, случалось постоянно). Спиртное же только усугубляло ситуацию. Под влиянием алкогольных паров де Кунинг бросался из крайности в крайность — от дикого веселья в баре до мрачных размышлений и мучительной борьбы с самим собой в мастерской, в одиночку либо в присутствии женщин, которые, казалось, прописались там навечно. Одной из них была близняшка из Скрантона Джоан Уорд. Какое-то время в их число входила и Марисоль. Ее привлекала темная сторона Билла^[1864].