Благодетель и убийца - Полина Леоненко

— Это немыслимо! Как я мог быть таким дураком? Как не раскусил это сразу? Два и два не сложил.

— Главврач должен об этом знать, — сказала Вера, — я встретил ее после учебы на следующий день, и мы шли по парку. Она просунула руку в большой карман моего пальто и так грелась.

— Само собой. Я обязательно пойду к нему, но сначала поговорю с Жорой.

— Что это даст? Не думаю, что он раскаивается.

— Хочу посмотреть ему в глаза.

— Как знаешь… главное — не опоздать.

— Это верно.

— К слову, знаю, что говорю это не очень вовремя, но все же. Надя хотела пригласить тебя на ужин в эту субботу.

— По какому поводу?

— Просто так.

— Она о чем-то догадывается?

— Мы не говорили на эту тему, но что только ни происходит в ее голове, поэтому все возможно.

— А Элла Ивановна?

— Не сомневайся — будет рада тебе. Мы пришли, — вдруг Вера обняла меня, зарываясь в мой шарф, но быстро отпрянула, засмущавшись прохожих.

— Хотелось бы проводить с тобой времени больше, чем прогулка через парк до трамвайной остановки.

— Когда сессия закончится, станет полегче. У тебя есть планы на Новый год?

— Нет, я всегда встречал его один. Но в этот раз я хотел пригласить тебя, если домашние не будут возражать.

— Мама не особо любит этот праздник, шумиха ее раздражает. Надя всегда отмечает с друзьями. Так что я смогу прийти.

— Это замечательно.

Трамвай приехал гораздо быстрее, чем хотелось бы. Поцеловав ее на прощание, я двинулся в сторону дома, внутренне настраиваясь на вечер. Поговорить… поговорить… в то время, как чреве его жены зреет новая жизнь, по его вине умирает человек. Умирает беспомощно, сам доселе того не зная. Умирает бесславно, беспричинно и без огласки. Насколько полной и счастливой была жизнь для Фурманши? Выбрала бы она распрощаться с ней сейчас?

— … и я только не могу понять — для чего?

Гуськов сидел передо мной на кресле с вылетающими пружинами, потупив взгляд. Он упёрся локтями в колени, сложил руки в замок и молчал. Но молчать вечно было невозможно.

— Что за глупые вопросы… не будь дураком, Якубов. Ты все прекрасно понимаешь.

— Не понимаю.

— Не зли меня! Что я должен был делать? Я не хотел, чтобы вся моя семья пошла побираться на улицу через несколько месяцев!

— Что угодно, только не это! Как только ты мог додуматься до этого?

— Здесь даже идиот бы смог. Во время операции метастазы действительно было видно. — Я увидел, что случай пойти безнадежный, и долго гадать не пришлось.

— И что же, ни одна операционная медсестра потом не интересовалась этим?

— Для этого у них должна была бы быть наблюдательность, которой они никогда не обладали.

— И никаких полипов не было?

— Не было.

— Почему она вдруг стала так плоха?

— Операция ослабила ее, болезнь стала брать своё. Я не прикладывал к этому руку.

— Прикладывал, Гуськов, прикладывал самым настоящим образом.

— Хочешь сказать, лучше бы в ее комнату ехал Поплавский? Этот шулер без козыря? Да я бы вселил туда порядочных людей, мои дети и жена не голодали бы… если тихо сидеть и ждать, пока государство даст нам новое жилье, так можно и не дожить… Даже этот бедолага-картежник остался бы в выигрыше. Скажешь, что сам не устал от этой язвы-антисемитки? Мог бы тоже пожить спокойно…