Ниневия - Андрей Евгеньевич Корбут

дни, когда Тиль-Гаримму стоял насмерть, надеясь на крепость высоких стен и мужество защитников города, а ассирийцы заканчивали последние приготовления к решающему штурму, в Ниневии тоже говорили о войне, но по-другому. Все знали: наместник Набу-дини-эпиша, готовясь к пиру, вот-вот начнет скупать продукты в неисчислимом количестве, чего не понимали, как он будет выкручиваться, если цены выросли многократно и единственное, что можно взять по дешевке, — это рабов и оружие. Первых — потому что работорговцы спешно избавлялись от залежалого товара, а мечей и доспехов в Ниневии давно было выковано столько, что их хватило бы на несколько лет вперед. По городу даже стала ходить такая шутка: «Набу купит мечи, пустит рабам кровь и порубит их как капусту. Будет нам и вино, и мясо, и овощи».

Однако Набу-дини-эпиша кого-то припугнул, кому-то что-то пообещал — и как-то вывернулся.

И кому какое дело, что праздник нравился далеко не всем!

Набу-аххе-риб, жрец из храма бога Нинурты в Калху, сидел на пиру вместе с Ашариду, жрецом из храма бога Ашшура в Ниневии, цедил сквозь редкие зубы кислое вино и морщился.

— Наместник… совсем потерял совесть… подавать такую… кислятину… на царский пир…

— Разве не удивительно, что мы вообще сейчас пьем вино, зная, во что оно обходится Ассирии? — горько усмехнулся Ашариду. — В Ашшуре и Арбеле на полях трудятся одни рабы. Понадобится собрать хорошую армию, некого будет поставить в строй[36]. По всем провинциям будто прошла чума. Те, кто бедствуют и больше не могут служить царю[37], ходят по дорогам, разоряют чужие дома, поля, сады. Сколько такое может продолжаться?

— Поставив вместо Арад-бел-ита… его брата Ашшур-аха-иддина… мы что-то изменим?

— Я выбираю того, на кого мы сможем влиять. Кто прислушивается к нашему мнению.

Что тебе сказала Закуту?

— Что рассчитывает на меня… Хотела мира… доверила мне воспитание… своих внуков.

— Мир с Закуту значит немало.

— А еще говорит… о том… что царица в отчаянии… и ищет… любых союзников.

— Ты тоже считаешь ее положение шатким?

— Я не ожидал… что Син-аххе-риб… поставит Арад-бел-ита… во главе армии… Придется приложить… немало усилий… чтобы доказать… царю… как он ошибся.

— Скверно только то, что изо всех союзников самое сильное влияние на царицу имеет Ашшур-дур-пания.

— Отчего же?. . Лучше союз с ним… чем вражда.

— Он не гнушается никакими средствами. И если понадобится, пожертвует любым из нас, сам же, как всегда, останется в стороне. Кстати, сегодня я узнал, что Ашшур-дур-пания через своего племянника собирается перетянуть на сторону царицы писца Мар-Зайю.

— Которому ты… покровительствуешь?

— Ему покровительствую не я, а Гульят.

— Вот как?. . И почему же?

— Хотел бы я знать! Но сейчас разговор не об этом. Аракел, племянник Ашшур-дур-пании, сумел познакомиться с сестрой писца и, кажется, успел вскружить ей голову.

— А не может быть… что Гульят… покровительствует Мар-Зайе… из-за его сестры?

— Нет. Это исключено. Потому что Гульят вот уже три месяца обхаживает Набу-дини-эпиша, хочет жениться на его дочери Маре.

Женщины на празднике держались обособленно, сбивались в кучку, вели себя скромно, сторонились горластых мужчин, опасаясь их пьяных речей и дерзких взглядов. Элишва и Мара тоже были здесь, и даже сидели неподалеку от жрецов, говорили о нарядах, украшениях и мужчинах.

Обеим девушкам было по шестнадцать. Познакомились они совсем недавно, перед походом на Тиль-Гаримму, но, как это часто бывает, и в силу юного возраста, и одинакового положения в обществе, и даже того, что одна была дурнушкой, а вторая красавицей, они быстро сошлись и подружились.

— Я думала, они подерутся из-за меня, — тихонько рассмеялась дочь наместника, рассказывая о том, как в доме ее отца объявились Ашшур-ахи-кар и Ишди-Харран.

Если Элишва выглядела неоперившимся птенцом, то Мара давно слыла первой невестой в Ниневии и, сама того не ведая, нередко была причиной ссор между Арад-бел-итом и Хавой.

— На многие твои неразумные шаги я смотрю сквозь пальцы, — хорошо зная дочь, старался предупредить нежелательные для себя события отец. — Но клянусь всеми богами, на следующий день после того, как Мара заболеет, упадет с коня, поперхнется косточкой… ты выйдешь замуж за самого бедного принца, о котором никто никогда не слышал. И уедешь так далеко, что имя твое забудется даже раньше, чем истлеют останки твоей соперницы.

Хава, которая слушалась, боялась и уважала своего отца, спешила заверить, что она никогда не пойдет против его воли. И вполне искренне удивлялась, откуда взялись подобные мысли.

— Мара? Эта серая мышка? Как ты мог подумать, что я стану кого-то к ней ревновать.

Она лукавила. На пирах Хава нередко посматривала в сторону соперницы, видела, как вьются вокруг нее молодые сановники, слышала их восторженные речи, предназначенные для ее маленьких ушей: и «чарующая улыбка», и «тонкий стан», и «грудь, словно гроздья винограда»; слышала — и приходила в ярость. Мару спасало только то, что она была полной противоположностью принцессе и редко покидала отчий дом.

Между тем с того самого дня, как во дворец наместника вошел командир царского полка, сердце бедной девушки не знало покоя.

— Ты бы видела, как он на меня смотрел! Как будто всю жизнь был в меня влюблен! — по-доброму хвастала Мара перед подругой, мечтательно закатывая глаза.

— Вот так? — спросила Элишва, старательно изображая томный влюбленный взгляд.

Ее мастерства хватило ненадолго — она прыснула со смеху, а потом и вовсе рассмеялась, да так, что Маре пришлось ее ущипнуть, чтобы привести в чувство.

— Вот не буду тебе ничего рассказывать, — сказала она без обиды и жеманства.

— Ладно, ладно, прости, Думаешь, он к тебе посватается?

— Не знаю, — нахмурилась Мара, — в последнее время к нам зачастил туртан Гульят, и отцу он, кажется, нравится куда больше, чем Ашшур-ахи-кар или Ишди-Харран.

— Постой-ка, а разве твой отец не выставил Ишди-Харрана за ворота?

Мара перешла на шепот:

— Я его боюсь. Когда думаю о нем — как будто вижу перед собой шеду или ламассу. Я тоже думала, что он после того случая не посмеет явиться в наш дворец, так нет же — упертый как осел.

И все-таки что-то в ее голосе и словах показалось Элишве нарочитым, и она с подозрением посмотрела на подругу.

— Не может быть… только не говори, что он тоже тебе нравится!

— Нет, нет. Нет же, говорю, не нравится… Полгода назад я подарила