В пасти Дракона - Александр Красницкий

олезнь Лемы помешала семейству Кочеровых выехать из Пекина, да им торопиться особенно было незачем: до окончания починки железной дороги путь был довольно затруднителен и возможен разве только по Пей-хо на судах.

А между тем, всё семейство так и рвалось поскорее вон отсюда. Всё, что вынесено было во время осады, не могло сравниться с порядками, какие завелись в Пекине, когда хозяевами положения стали европейцы и началась грозная кровавая расправа над китайцами.

Кровь лилась рекой, совершались несправедливости, заставлявшие краснеть каждого честного человека за то только, что он живёт в Европе.

Страна оголялась от населения. Грабежи, убийства, насилие множились с каждым днём, а вместе с ними росла и распущенность. Уважавшему себя человеку приходилось бежать скорее в Тянь-Цзинь, куда выведены были русские войска и где поддерживались ими хоть некоторые законность и порядок, возможные в присутствии шаек европейских грабителей.

Шатов, взявший продолжительный отпуск, теперь постоянно бывал у Кочеровых в ожидании того момента, когда можно будет всем им уехать из этого великого города, ставшего центром насилия и грабежа.

— Да что же это такое? Как им не совестно, всем этим немцам? — искренно возмущалась старушка Кочерова. — Ведь и китайцы — люди! И их жалеть нужно!

Николай Иванович только пожимал плечами.

Он являлся в Пекине теперь совершенно частным лицом и убеждался только в одном, что быть европейцем при наличности всех творимых ужасов особой чести не составляет.

— Лена, милая, выздоравливайте скорее, и уедем прочь отсюда! — твердил он своей невесте.

— Да я совсем, почти совсем здорова! — отвечала та. — А здесь что?

— Не говорите! Нельзя было и думать, чтобы люди, считавшие себя культурными, могли так вести себя.

— А что же, что именно?

С нервной дрожью в голосе рассказал ей жених о некоторых случаях, имевших теперь место в Пекине. Особенно в этом неистовстве отличались немцы и англичане. Бедняков китайцев, совершенно мирных, ни в чём не повинных жителей, хватали десятками на улицах столицы, пристреливали после непродолжительной комедии, которую, однако, громко называли «судом». Несчастных, связанных по двое и по трое их же собственными косами, отводили на какой-нибудь двор, заставляли самим себе вырывать могилы и расстреливали тут же; а когда жалко было патронов, прикалывали штыками. Живы или мертвы были уничтоженные «но приговору суда» — до этого никому не было дела. Их закапывали, не обращая даже внимания на тех, кто выказывал какие-либо признаки жизни^[92]...

О грабежах в императорских дворцах и говорить нечего. Не только они, эти роскошные дворцы, были разграблены так, что там ничего не оставалось, — не были пощажены и частные дома. Богатые пекинцы систематически разорялись, притом без всякой к тому нужды. Растаскивали целые состояния; веками накопленные богатства поступали в открытые аукционы награбленного, и всё это производилось якобы на совершенно законном основании.

— Неужели же это всё возможно? — взволнованно спрашивала Лена, когда жених рассказывал ей о происходивших безобразиях.

— Говорят, что в такое время нет возможности избежать мелких правонарушений, — отвечал тот.

— Мелких, вы говорите?

— Увы! Так считают хозяева положения...

— А вы ничего не слыхали об участи Синь-Хо?

Шатов, уже знавший, какую роль играл сын Дракона в судьбе его невесты, только опускал голову при этом вопросе:

— Его казнят...

— За что же?

— Он признан опасным... Главное лицо, руководитель могущественной секты... Казнят также и Эн-Хая, обвинённого в убийстве немецкого посланника.

— Но все говорят, что он исполнял свой долг... приказание начальства...

— Что поделать! Теперь не такое время, чтобы немцы стали разбирать такие мелочи... Эн-Хай приговорён, и казнь сто назначена...

Лена печально поникала головой. Её простое женское сердце чуждо было пониманию различных политических тонкостей, и казнь исполнителя своего служебного долга она считала высшей несправедливостью.